– До Пасхи, я заберу его к Пасхе. – «Или погибну, – мысленно добавила Диана. – И что же получится из моих мальчиков, если я погибну? О, Христос…» – Хелен, я передать не могу, насколько я тебе благодарна… и обязана…

– О, Диана, о чем тут говорить? Какие-то полторы недели; да мы и заметить не успеем еще одного мальчика в доме. Я… эй, это твоя мамочка…

В трубке что-то затарахтело, и послышался голос Оливера.

– Мама! – задыхаясь, воскликнул он. – Мама, это ты?

– Да, Олли, это я, мой дорогой. Со мною все в порядке.

– Я видел, как дом взорвался!

– Ты видел? Боже, ты наверняка подумал… неважно. Я абсолютно цела и невредима. Я…

– Мама, прости меня!

– За что? Ты ни в чем…

– За то, что из-за меня убили Скэта и взорвали дом. Я…

– Ты во всем этом не виноват! Милый мой, ведь бывает, что молния попадает в людей; а ты здесь совершенно ни при чем! А Скэт поправится, доктора говорят… – она сделала вид, будто закашлялась, чтобы скрыть всхлипывание, – Скэт очень скоро выйдет оттуда и будет как новенький. А тебя я заберу на Пасху или даже еще раньше, самое большее, через полторы недели. – Она прикрыла микрофон ладонью и пару раз глубоко вдохнула. – Как тебе у Хелен? Кормят тебя хорошо? – Она тут же пожалела о последнем вопросе, вспомнив, как ограничивала его в еде, даже если он хотел всего лишь яблоко или немного пикулей.

– Ну, вообще-то, мы еще ничего не ели. На обед, наверно, будут хот-доги. Когда ты сможешь прийти и забрать меня? Ты… знаешь, что, мама?

– Я… что, Олли?

– М-м-м… по правде, я тебя люблю. Только это и хотел сказать.

У Дианы сердце замерло в груди. Он никогда прежде не говорил ей этого; возможно, потому, что и она сама не говорила этих слов ему.