– Вот когда выберешься отсюда, тогда поймешь, – сказал он себе.

Он сунул револьвер за пояс и неуклюже, превозмогая боль во всем теле, перебрался через стену, остававшуюся холодной и сырой, невзирая на жаркое солнце.

Крейн сделал лишь дюжину шагов следом за своей ужасной супругой, как его раненая нога подломилась, и он тяжело опустился на горячий песок. Тут же по тыльным сторонам его ладоней деловито забегали муравьи, похожие на обломки медной стружки.

Позади захрустели по песку шаги, и он оглянулся. Толстяк и его непонятный компаньон стояли уже в нескольких шагах по эту сторону последнего дверного проема. Сквозь искусственный глаз Крейна лицо седого представало ярким мерцающим маревом, как будто оно вращалось со страшной скоростью.

Но теперь в легкой тени полуразрушенного портала, позади этих двух, оказался еще один старик, и Крейну хватило мгновения, чтобы узнать его – это был его приемный отец, Оззи. Оззи нес холщовую сумку с тремя золотыми чашами, а четвертую чашу держал в правой руке.

Крейн не испытывал ничего, кроме нетерпения, он был уверен, что в этой ситуации приемный отец не может ни сказать, ни сделать ничего важного, но тем не менее он закрыл правый глаз и поднял руку, чтобы разлепить заплывший после удара левый.

Теперь он видел, что Оззи держал большой стальной револьвер, направленный точно в спину второго старика. Он, похоже, пребывал в нерешительности, но быстро справился с нею и громко произнес:

– Стоять!

Двое резко повернулись на неожиданный окрик, толстяк схватил свое ружье за ствол, чтобы вскинуть, но револьвер Оззи дважды громыхнул.

Спутник толстяка, лица которого нельзя было разглядеть, брызнув на Крейна кровью, резко дернул головой и, попятившись, рухнул на песок плечами и развороченным затылком, а толстяк покачнулся.

Но все же он сумел поднять ружье и выстрелить.

Белая рубашка Оззи взорвалась красными брызгами; заряд картечи сбил его с ног.

Тяжелый гром этого выстрела напрочь сдул всю взрослость Крейна, его рот открылся в беззвучном вопле неприятия случившегося, он рванулся вперед.

Толстяк неуклюже повернулся, поморщился, передернул цевье дробовика и вновь выставил оружие вперед; все движения механизма оставались беззвучными, их заглушил звон потрясенного воздуха.

Дуло ружья смотрело точно в колено Крейну, и он резко остановился.

Толстяк был бледен, как молоко, яркая струйка крови стекала около его брови, по щеке и шее из ссадины, которую пуля Оззи оставила на его виске над ухом. Он медленно говорил что-то, но уши Крейна ничего не воспринимали. Потом толстяк посмотрел на труп своего спутника.