Мавранос проехал по плотине на аризонскую сторону, припарковал машину на просторной стоянке возле киоска с закусками и отправился по жаре обратно, в продолжительную прогулку по дуге плотины, где кишели туристы с фотоаппаратами. Первым, на что он обратил внимание, невзирая на крайнюю усталость, был детский плач.

Справа от него находился Аризонский водослив, – широкий бетонный канал с плавно изогнутым дном, такой величины, что, – подумал Мавранос, – там с удобством можно было бы устроить ванну для Бога или поместить туда десять миллионов скейтбордистов, чтобы они умчались навстречу своей участи, но его внимание привлекла толпа возбужденных людей, казавшихся на фоне гигантской плотины крошечными, как насекомые.

Все торопились ему навстречу, обратно на стоянку. Младенцы заходились в рыданиях, колеса взятых напрокат детских колясок, которые катили с совершенно непредусмотренной для них скоростью, громко тарахтели по бетону, а взрослые, похоже, пребывали в потрясении; их глаза были пусты, а лица искажены яростью, и страхом, и идиотским весельем. Яркие праздничные одежды выглядели так, будто их напялили на хозяев какие-то равнодушные прислужники, и Мавранос представил себе, что если сейчас оглянется, то увидит на стоянке стройные ряды автобусов, поданных для того, чтобы увезти всех этих людей домой, в какой-то невообразимый приют. Безумный день на плотине, думал он, стараясь улыбаться и удержаться от испуга – половинная скидка тем, кто плямкает губами и вращает глазами в разные стороны.

Он старался идти быстрее, но вскоре вспотел, начал задыхаться и был вынужден прислониться к одной из бетонных стоек перил.

Он стоял и смотрел вперед, на изгиб плотины. Она казалась слишком большой для такого расстояния. Он видел автомобили, медленно проезжавшие по шоссе, пролегающем по хребту плотины, и мог различить фигуры, двигавшиеся по тротуарам и мостам, ведущим к башням водозаборников. Но ничего такого, что могло бы породить панику, он не видел – по крайней мере, с такого расстояния.

Но страх присутствовал в ветре, как запах нагретого металла, как колебания в воздухе, как крыса, копающаяся под землей.

Ему захотелось вернуться к машине и уехать вглубь Аризоны, ехать, покуда хватит бензина, а дальше идти пешком.

Но он заставил себя оттолкнуться от столбика и пойти по широкому тротуару дальше, туда, где пролегла кафедральная дуга плотины.

Первую «руку» из четырех карт Крейн продал мужчине средних лет в спортивной куртке и при галстуке, после чего ему осталось лишь следить за торговлей остальных партнеров. Она не занимала его внимания: он являлся родителем «руки», в которую входили четыре его карты, и у него оставалась возможность заполучить десятую часть банка, но, определенно, он не собирался уравнивать банк и объявлять «Присвоение».