«И что потом? – безнадежно подумал он. – Полагаю, покончить с собой, чтобы мною не завладел Леон…»

– За дело, – напомнил Ньют.

Крейн почувствовал, как капля пота стекла из-под мышки и впиталась в бюстгальтер.

«Просто прыгнуть в воду, – подумал он, – и надеяться, что тут глубоко».

Он протянул перетасованную колоду отцу, чтобы тот срезал, и, когда тело Ханари сняло верхнюю часть колоды и положило рядом с нижней, Крейн с деланой непринужденностью откинулся на спинку кресла и пропел: «Е-если мрачны небеса-а…»

– Что ты имеешь в виду? – сиплым фальцетом воскликнул Доктор Протечка.

Крейн едва не повернулся к нему вместе со всеми остальными – настолько неожиданным и громким оказалось это восклицание, – но тут же совладал с собой и, сбросив перетасованные карты в сумку, выложил на стол свою колоду.

– Черт возьми, – произнес он, совершенно не притворяясь испуганным, – что это на него нашло?

Голова Ханари повернулась, и он тяжело посмотрел на Крейна незаплывшим глазом.

– А с чего это вы запели эту песню?

– Не знаю, – отозвался Крейн. – Она есть на пленке, которую я часто включаю в машине – Эл Джолсон, знаете такого? Белый парень, красивший лицо в черный цвет. Это его песня.

Леон выглядел ошеломленным. Он тряхнул головой.

– Сдавайте, – повысил он голос. – Хватит ерунды.

Разбрасывая первые карты по зеленому сукну, Крейн чувствовал, что руки у него дрожали. «Не хотелось бы запороть дело, – подумал он, – и дать ему возможность объявить ошибку при раздаче».

Впрочем, такого настроения вроде бы ни у кого не было. Все, похоже, хотели одного: поскорее бы разделаться со всем этим.

Трудно различимые глазом движущиеся статуи, возвышавшиеся на берегу, судя по всему, представляли собой угловатые баллоны с эктоплазмой – каждый раз, когда Нарди полосовала по одному из них краем фишки, они раскрывались и, как целлофановые одуванчики разбрасывали бы семена, выпускали сухой горячий воздух и вонь давно разложившейся органики.

Когда они сгрудились вокруг двух женщин, почти невидимая субстанция, из которой они состояли, искажала яркий солнечный свет, как рябь, заставляя Диану щуриться и наклонять голову, чтобы точно угадать, в каком направлении лежит вода, но ей удавалось отталкивать их так же легко, как если бы она имела дело с большими гелиевыми шарами с мягкой оболочкой.

Их податливые шкурки были холодными на ощупь, и вскоре кисти рук Дианы окоченели и заныли, хотя солнце обжигало ей лицо и голову.

Однажды гигантская медуза, представлявшая собой клоуна из «Сёркус-сёркус», опустила абсурдно громадную ступню прямо на нее, и какую-то секунду Диана видела все вокруг, как сквозь воду, а ощущение было такое, будто ее обдало ментолом из душа.