– Нет, мальчик, нет. Твое место – с отцом и братом, с королем и с его людьми. Ты здесь находился с цветами слишком долго, а теперь должен увидеть звездное небо.

Бан отошел от Эрригала.

– Я хочу остаться в лесу. Я хочу остаться с мамой.

– Бан, – Брона опустилась перед ним на колени. Одна рука крепко сжала одеяло вокруг ее плеч, другая вытянулась, но не решалась прикоснуться к милому лицу. – Ты должен пойти со своим отцом.

Боль ударила в лоб Бана, и маленький рот сморщился.

– Ты не хочешь, чтобы я остался.

– О нет, о корни и черви, дорогой, нет! – Она обняла его, не обращая внимания на свою наготу, отчаянно желая доказать обратное. – Я хочу, чтобы ты остался, но твоя судьба – находиться в двух мирах. Ты должен уйти от меня сейчас, поскольку отец любит тебя и хочет, чтобы ты познал его мир.

Бан не поверил ей. Он замер в объятиях матери. Крючок в ее сердце врезался еще глубже.

Эрригал снова накрыл Брону одеялом, присел рядом, словно хотел поддержать.

– Пошли, Бан, – сказал граф. – Делай, как тебе сказано.

Мальчик вырвался, повернулся к ним спиной и бросился к сундуку с одеждой, на котором лежало единственное его пальто. Мальчик, сегодня ставший старше, надел пальто, смыл грязь с лица и принялся шаркать вокруг, пытаясь найти сапоги.

Эрригал начал было говорить, но Брона коснулась его руки. Стояло молчание.

Прежде чем они ушли, Бан позволил своей матери поцеловать его. Это заставило его расплакаться. Он тихо плакал, несчастный и неподвижный, пока Эрригал не хлопнул его по спине и не приказал ему прекратить – в новом доме не место горестям.

Когда звуки их шагов затихли и ведьма осталась одна, Брона вышла из Хартфара в Белый лес голая, с разбитым сердцем. Она смыла все в холодном, призрачном ручье, в тени ясеня.

Она прошептала пеплу: «Не разрешай Бану забыть ветер и корни. Не разрешай Бану забывать меня».

Лис

Лис

Бан никогда не колдовал так, как сейчас.

Воздух над каменистой пустошью, где холм вытолкнули из Белого леса, как кита, был тих и спокоен. Серебряные облака растянулись по темному небу, озаренному восходящим солнцем и почти полной луной, все еще висевшей на западе, а не в центре. Риган Коннли, одетая в тонкую льняную рубашку, сидела на гранитной стреле, гладкой, как она сама, и точно ее размера. Повернувшись спиной к востоку, молодая женщина взяла с колен неглубокую чашу и склонила над ней голову. Она прошептала на языке деревьев слова, пульсирующие мелкой рябью на поверхности крови.