— Почему? — Голос у нее был надтреснутым, а выговор странным, все время меняющимся, словно в ней сплетались десятки совершенно разных мест и народов.

— Почему кошку? Мне нравятся. Внизу в «Рыбке» две или три. Ловят крыс и не устраивают хаос. Обезьяна же будет лишь злиться, корчить рожи из-за прутьев, а мне еще придется чистить не только за твоей певчей птахой, но и за ней.

Она встала, худющая и высокая, казалось, вот-вот переломится, прошла к столу, заваленному книгами, свитками, точильными камнями, инструментами, новыми струнами, какими-то дощечками, карифской игрой в кости, и сгребла все это на пол палкой. Вир недовольно поморщился — убирать-то ему.

Из-под стола Нэ выпихнула ногой помятый таз, кивком приказала поставить клетку на пол, открыла дверцу, вытащила связанную мартышку, несмотря на ее вопли, попытки укусить и сопротивление. Кинула на стол и достала широкий мясницкий нож. Одним удивительно ловким движением отрубила обезьяне голову, которая упала в таз, а затем туда же потекла кровь из дергавшегося тельца.

— Кошку… скажешь тоже. Она у меня здесь помрет с тоски. — Нэ бросила нож, вернулась к креслу, тяжело села и вытянула ноги.

Вир, не ожидавший подобного, мрачно спросил:

— Ну и зачем?

— Тебе ее жалко?

— Мне стоило трудов ее поймать.

— И я ценю твои труды. Теперь можно закончить работу над тобой.

Вир замер, и ему показалось, что он ослышался.

— Сегодня? Сейчас?

— Я не вечная. Так что напряги свою бычью голову, собери все нужное, пока я в настроении и не передумала.

— Для этого требуется обезьянья кровь? Раньше ты делала без нее.

Нэ холодно посмотрела на него:

— Уже почти передумала.

Он заткнулся, начал ходить по лаборатории, собирая все нужное, приносил, ставил на круглый низкий столик возле кресла, чувствуя, как неприятный запах свежей крови постепенно насыщает воздух.

— Все, — сказал Вир.

— Не все. — Старуха глазами указала на таз с кровью.

Он не знал, какой объем ей нужен, так что наполнил стальную кружку.