— Ты сделал клетку, как я тебя учила. Рада, что мои уроки не проходят зря.

— Научиться плести узилище для мартышки все же проще, чем научиться читать. Я с ужасом думаю о следующем задании. — Он, пускай и был младше ее на десятки лет, разговаривал с ней на равных.

— «Узилище»… — Грубое лицо Нэ прорезала усмешка. — Еще пять лет назад ты и не знал таких слов. Да и фразы строил иначе, говорил только языком дна. Точно дикарь. А теперь посмотри-ка на него. Вполне себе приличный юноша, особенно когда не ворует чужие кошельки.

У него не было представления, как она узнала, так что отнекиваться не стал, высыпал монеты.

Резона спорить не было. С тех пор как Нэ подобрала его и обучила, он сильно изменился. Слишком сильно, чтобы вернуться обратно, на улицы Пубира, и жить, как в детстве. Быть одним из многих в хищной стае шакалят, жестокой и дикой.

Она неспешно смешивала в глубокой чашке порошки и травы. Затем развела их едкой жидкостью и добавила обезьянью кровь. К удивлению Вира, густой раствор на мгновение засветился бирюзовым и вновь погас, став темным.

— Почему? — с любопытством спросил он.

— Научу позже.

— А если бы в Пубире не было обезьян?

— Попросила бы принести ребенка, — огрызнулась та, бросила взгляд, ответила серьезно: — Заменили бы кровью нескольких птиц. Но поймать их сложнее, а эффект был бы слабее.

— А если все-таки использовать человеческую?

Холодные глаза уставились на него, и ему показалось, что смотрит она с отвращением, слыша подобный вопрос:

— Тогда будешь сильным. Очень. Может, даже целые сутки, а потом проковыряешь в себе дырку, сунешь туда руку и вырвешь аорту, чтобы не мучиться. Человеческая кровь убивает.

— Для соек ты тоже так делаешь? С обезьяной?

— Они такого внимания уж точно недостойны. Заткнись, мальчик, и дай мне спокойно работать.

Он молча стянул рубашку через голову, сел на невысокую табуретку, оказавшись ниже кресла, в котором восседала Нэ. Взял со стола маленькую палочку, обернутую кожей, сунул себе в рот, едва прикусив зубами, затем сжал в руке увесистый бронзовый колокольчик. У того была ухватистая ребристая ручка, на которой вылиты кричащие человеческие лица, заканчивающаяся, словно меч, круглыми навершием, с выдавленными на нем знаками Шестерых, точками и полосками, такими же как на дверях храмов. По талии самого колокольчика танцевали люди с распахнутыми ртами, а на звуковом кольце тянулись символы старого наречия, читать которое Вир не умел. Сам язык, та часть, что колебалась и била о края, оканчивалась еще одной головой, не кричащей, а улыбающейся.