Дорога давалась нелегко: путники всё ещё избегали популярных маршрутов, но в итоге им всё же пришлось выйти на главный тракт. Золотце не справлялась с размытым грунтом – ей и так нелегко жилось. Да и тракт местами подмывало настолько сильно, что им обоим приходилось спешиваться и вести лошадь под уздцы. На третий день Соль начала кашлять. Она не придала этому значения и заварила немного трав в котелке, когда они остановились на ночлег. Однако недомогание усиливалось и ещё через два дня переросло в лихорадку. Не замечать его уже не получалось: неспящая дрожала и проваливалась в липкий однообразный бред. Тори отдал ей и свой плащ, но это не помогло, разве что он сам вымок до нитки. Они часто останавливались, чтобы отдышаться. Запасы еды, пополненные несколько дней назад, истощались, а страшнее всего были ночи. Соль кашляла так глубоко и хрипло, что её худое тельце сотрясалось, как травинка на холодном ветру. Но больше пугала не сама простуда: в бреду неспящая почти ничего не соображала, а значит, и сон её переставал быть осознанным и чутким. Она рисковала просто не проснуться однажды утром, утратив контроль, которому училась столько лет.

– Мы должны найти лекарства, – со всей серьёзностью заявил Тори, отчаянно пытаясь прикрыть идущую рядом Соль полой плаща. Смысла в этом не было никакого: холодные потоки всё равно хлестали по лицу.

– Только если встретится по пути, – сквозь зубы ответила Соль.

Она отчаянно противилась любым задержкам и не позволяла Тори сменить маршрут. Он даже подумывал заглянуть во Флюмен, который, судя по карте, они обогнули с южной стороны, но Соль прознала об этом и строго-настрого запретила делать крюк. Здесь, конечно, спорить было сложно. Вряд ли его портреты висели по всему Аструму, но Виатор Рэсис явно был в списке тех, с кем искателям абсолютно точно захочется побеседовать. Он с содроганием вспомнил лазутчика в квартире Абео… Если только кто-то из флюменцев мельком увидит его на улице, об этом наверняка поползут слухи. А выдать своё местоположение теперь было подобно смерти. Тори невольно вспомнил лицо матери. Сейчас она наверняка сидит с кружкой лавандового чая и смотрит в окно. Она давно выплакала все глаза и перестала донимать стражей расспросами, но продолжает по привычке накрывать стол на двоих, готовя ужин… А готовит ли? Или, махнув рукой на опустевший дом, перебивается тем, что попадётся под руку? И заимела ли привычку тревожно пролистывать еженедельную газету с делано равнодушным видом, словно не надеясь вычленить из текста хоть призрачный намёк на весточку о своём сыне? Жив ли он? Здоров ли? Вспоминает ли о доме?