Зевс начал понимать их.

– Не говорить ему об этом прямо, но намекнуть, прощупать почву…

Это могло бы сойти за план, но что-то внутри него противилось даже мысли о том, чтобы обратиться к Кроносу за помощью. Зевс всегда умел действовать осторожно и сейчас должен обращаться к этому умению еще чаще, чем обычно. «Каждое действие – это семя, которое может прорасти самым невероятным образом. Нужно быть аккуратнее с тем, чем разбрасываешься». Что-то тревожило его, когда он снова и снова прокручивал в мыслях разговор с деканом. Что он упустил? На что следовало обратить внимание? Он запрокинул голову, наблюдая, как потрескавшийся потолок превращается в темное небо над головой, озаренное багровыми вспышками молний, которые днем и ночью куют для него циклопы. Равнины орошает священный огонь, кипят моря и реки, дымятся и гаснут кратеры вулканов, ветры вздымают черные клубы пыли. Заснеженная вершина Олимпа содрогается под ногами от жестоких битв, и эта дрожь доходит до самых глубин Тартара.

– Смотри, его тоже вштырило, – сказал Посейдон. – Давай-ка сюда еще бутылку, тут без нее не разберешься. Это все, что осталось? Ужас. Как же я иногда скучаю по Дионису, словами не передать…

Десять лет длится война богов с титанами, и пока чаша весов не склоняется в пользу ни одной из сторон.

Впрочем, теперь их здесь трое. Втроем они придумают что-то получше.

Века прошли, а их по-прежнему трое. Огонь, фитиль, порох.

– Кажется, у кого-то появился план, – улыбнулся Посейдон. – Вижу по твоей хитрой роже.

Это еще нельзя было назвать планом, но можно было назвать воспоминанием. Это уже было больше, чем он рассчитывал получить без того, чтобы искать забвения, постоянно думать и анализировать с чувством, будто раздираешь едва зажившую рану, бить кулаком об стол в попытках с помощью боли прикоснуться к прошлому…

– Как же это отвратительно – быть человеком, – пробормотал Зевс. И повторил громче: – Это отвратительно. Это отвратительно – быть не собой.

Посейдон расхохотался:

– Ему больше не наливаем. Хватит с него!