Ее брат задумчиво почесал подбородок.

– Может, мы все – жертвы диссоциативной фуги[51]?

– Это слишком редкое заболевание. – Афина снисходительно улыбнулась. – Но можно просто сказать, что все мы – пациенты психбольницы, которые возомнили себя богами.

Эта фраза развеселила Зевса.

– Ах, если бы все было так просто! Через пять минут очнуться в палате с мягкими стенами, принять таблетку, любезно принесенную хорошенькой медсестрой, и забыть об этом, как о горячечном бреде… Но все никогда не бывает так просто. Судя по одному подслушанному разговору, во всем виноват Кронос.

Закат догорал, и ночь подбиралась все ближе, становилась парчовым нарядом для листьев над головой. Гестия полезла в свой голубой рюкзачок.

– Пряный глинтвейн. – Она вытащила темную бутылку. – На всех не хватит, но, пока он окончательно не остыл…

Она протянула напиток сидящей рядом Афине, та сделала глоток. Передала бутылку Артемиде, и девушки улыбнулись друг другу. Бутылка поплыла дальше по кругу. Послышался треск костра: Гефест так быстро развел огонь, словно всю жизнь только этим и занимался. Всполохи извивались тенями на стволах деревьев.

– Жаль, что для успокоения нам необходимо напиваться, – вздохнул Аполлон, попробовав глинтвейн. – Думаю, это следствие высшего образования.

Его шутка была встречена всеобщим, чуть нервным смехом. Только Аид, примостившийся поодаль от остальных, никак не отреагировал. Полы его черного пальто трепетали на ветру. На секунду Зевсу показалось, что это самая обычная вечеринка Двенадцати. Вот их обычная вечерняя ностальгия. Вот упоение собственной элитарностью. Можно обсудить парочку поэтов, перемыть косточки преподам, помечтать о застывшей красоте прошедших столетий. Не было никаких богов и никакого забытого прошлого, они просто придумали себе эту игру…

– И я тоже считаю, что мы могли бы остаться здесь, – сказала Гестия добрым и грустным голосом, и очарование момента развеялось. Они снова оказались на перепутье с двумя возможными дорогами. Одна – освобождение и неизвестность. Вторая – заключение и успокоение.

– Как можно хотеть остаться в тюрьме? – холодно поинтересовался Посейдон.

Зевс усмехнулся:

– Эта тюрьма стала нашим любимым домом. Иронично, не правда ли?

Он чувствовал, что его мнение будет решающим. Да, сегодня каждый из Двенадцати – часть какого-то сложного механизма, размер которого потрясал их. Но именно Зевс – костяшка домино, которая обрушит остальные.

И именно поэтому он предпочел молча слушать реплики друзей в надежде, что к концу этой долгой ночи он сможет сделать какие-то выводы. Часы показывали двенадцать, но время ощущалось так, как будто вот-вот должно было взойти солнце.