– Лети дальше, ситара, – сказал Эдан. – Я позабочусь о стрелах.

При следующей атаке он поднял посох и пробормотал что-то себе под нос. Стрелы отскочили от невидимого щита.

– Ага, значит, у него еще осталась какая-то магия, – услышала я слова шаньсэня.

Человек не смог бы его расслышать сквозь треск огня, поглощающего Зимний дворец, или завывания зимнего ветра.

Но у демона чуткий слух и зоркий глаз. Какие бы шаньсэнь ни получил раны во время битвы в Осеннем дворце, они давно зажили. Он продолжил:

– Но Эдан, которого я знал, послал бы эти стрелы обратно в моих людей, увеличив их количество в десять раз и объяв пламенем. – Шаньсэнь повернулся к своим людям. – Отзовите атаку. Пусть подойдут ближе. Я хочу поговорить с демоном Ханюцзиня.

Залп стрел прекратился, и я преодолела ворота, обратившись дымом.

Затем посмотрела вниз на солдат шаньсэня. Во главе ехали его сыновья – их темные глаза были лишены милосердия, губы изгибались в пародии на отцовскую жестокую ухмылку. У старшего я заметила лук Сарнай и на секунду задумалась, каково было расти среди таких братьев. Они ни капли не были похожи на моих.

Позади ехали генералы шаньсэня и его баларские наемники. Солдаты держали мечи и стрелы наготове. Чего они ждали, что я сдамся?

Мои губы раздраженно поджались. Я могла сжечь их оружие дотла одной силой мысли!

Я приземлилась на каменный пол дворцового двора с таким громким стуком, что солдаты попятились. Их ряды разделились, и меня вышел поприветствовать шаньсэнь.

– Пришла молить о пощаде для своего императора, Майя Тамарин? – пророкотал он. – Он с нетерпением ждал твоего возвращения.

Значит, он еще жив.

Я задрала подбородок.

– Где мои отец с братом?

– Гиюрак говорит, что ты смогла воспротивиться зову, – продолжил шаньсэнь, игнорируя мой вопрос. Я гадала, знал ли он, что я также помешала Гиюрак призвать других демонов ему на помощь. Ее нигде не было. – Впечатляет. Я надеялся, что ты присоединишься к нам. Кстати, мое предложение все еще в силе. Прими его, и я позволю тебе воссоединиться с родными.

Его дружеский тон меня нервировал. На свадьбе он вел себя грубо и неприветливо. С другой стороны, сейчас он пытался переманить меня на свою сторону. Значит, шаньсэнь видел во мне угрозу.

И не зря. Я могла пронзить его грудь когтями и пролить кровь на присыпанную пеплом землю – и ни один страж не успел бы среагировать.

Если бы не папа с Кетоном, возможно, я так бы и поступила.

– Чародей, – перевел свое внимание шаньсэнь и изобразил небольшой поклон. – Я должен поблагодарить тебя за то, что ты нарушил свою клятву. У меня бы ничего не получилось, будь ты на стороне Ханюцзиня.

Эдан затаил дыхание, но ничего не ответил.

– История запомнит, что Пятизимняя война велась между мной и императором Ханюцзинем, – продолжил военачальник, – но это ложь. На самом деле война велась между мной и тобой, чародей. Жаль, что ныне твоя магия так незначительна.

– Я хочу увидеть отца и брата, – грубо перебила я.

– Скоро увидишь. – Шаньсэнь повернулся. – Ты прибыла как раз вовремя, чтобы застать передачу престола.

Он подал знак своим сыновьям, которые стремительно ушли в комнату за садом. Вернувшись, они приволокли в центр дрожащего человека.

Я едва узнала императора. На нем не было ни короны, ни брони, а от сшитого мною плаща остались лишь рваные клочья. Его смоляные волосы спутались, и он выглядел так, будто не мылся уже много дней. Его запястья и щиколотки были связаны веревкой, а рот заткнули ярко-зеленым знаменем шаньсэня.

От осознания по моей спине пробежал мороз. Армия не бросила бы Ханюцзиня. Разве что…

«Нет!» Я развернулась и окинула взглядом пепел, покрывавший дворец. Воздух был слишком неподвижным, слишком тихим.

И в этот момент я поняла, что произошло с армией Ханюцзиня; ее уничтожили… призраки Гиюрак.

Какую же цену заплатил шаньсэнь за подобное могущество?

– Отпустите его, – потребовал Эдан, выпрямившись во весь рост.

– Лорд-чародей подал голос, – глумливо сказал шаньсэнь. – Любопытно, Эдан, что, даже избавившись от обета, ты по-прежнему служишь Ханюцзиню. Еще любопытнее, что ты пришел с императорским портным. Никогда бы не подумал, что ты станешь якшаться с демонами.

– Она не демон.

– Пока, – раздался новый голос.

Гиюрак появилась из амулета шаньсэня в вихре переливающегося дыма и заняла свое место рядом с ним, принимая человеческий облик. Ее белые волосы в черную полоску были собраны в элегантную прическу, как у придворной дамы.

– Сентурна, – поприветствовала она, скалясь при произношении моего демонского имени. Затем перевела взгляд на Эдана, и ее губы изогнулись в зловещей улыбке. – Джин.

Эдан застыл.

– Вы появились как раз вовремя, когда династии Юцзинь пришел конец.

При виде демона шаньсэня Ханюцзинь вытаращил глаза. Затем начал крутить руки в попытках освободиться от пут.

– Хватит, – отрезал Эдан. – Вы схватили императора и заявили о своей победе. Отпустите его. Убив его, вы обесчестите свое наследие.

– Обесчестим? – процедил военачальник. – Думаешь, Ханюцзинь пощадил бы меня, если бы мы поменялись местами? Нет. Он станет жертвой для моего демона. Его кровь – моя плата за новую Аланди.

– Я заплачу ее, – порывисто выпалила я. – Только отпустите императора.

– Ты? – прохрипела Гиюрак. – Демон не может заплатить мою кровавую дань. А вот твоя семья…

Издав шипение, которого никогда прежде от себя не слышала, я кинулась в атаку, но Эдан вовремя сдержал меня, умоляя глазами не делать ничего опрометчивого.

Гиюрак рассмеялась.

– Что ж, хорошо.

А затем так быстро, что она превратилась в красочный смерч, перерезала бледную шею императора ногтями.

На его коже выступила кровь – яркая, как рубины, висевшие на запястьях.

Жестокость и внезапность этого поступка шокировали меня. Воздух застыл в моих легких, тело натянулось струной.

Ханюцзинь подался вперед. Эдан поймал его и осторожно опустил на землю.

Я присела рядом. Губы моего правителя стали серыми, как пепел, припорошивший его кожу. Я смахнула пепел с лица Ханюцзиня и взяла его за руку. У меня не было теплых чувств к императору или слов, которые утешили бы его. И все же в этот миг я жалела, что никак не могла облегчить его смерть.

Его щеки надулись при прощальном вздохе, а затем его глаза потускнели. Он был последним в своей династии, и вместе с ним пришел конец целой эпохе. Ханюцзинь был эгоистичным и безжалостным, но в определенном смысле я его понимала. Его правление было сопряжено с жестокостью, но когда дело касалось страны и народа, он не был бессердечным. В отличие от шаньсэня.

Когда в мир иной отошел отец Ханюцзиня, вся страна оплакивала его сто дней. Каждая лавочка и дом завесили окна белыми простынями, чтобы почтить память императора Тайнюцзиня, и я помнила, как носила в детстве белую повязку на рукаве.

У Ханюцзиня не будет таких почестей.

Люди шаньсэня подняли знамя военачальника.

– Да здравствует император! – закричали они. – И да будет он здравствовать десять тысяч лет!

К моему удивлению, шаньсэнь не выпячивал гордо грудь и не плевал на труп императора, как я того отчасти ожидала. Вместо этого, пока его солдаты праздновали победу, он обошел меня, оставляя на грязи следы своей подошвы.

На амулете военачальника заблестели багровые жилы. Я гадала, сколько крови он пообещал Гиюрак в обмен на ее магию.

– Для кого-то столь преданного своей стране, ты, похоже, не понимаешь, что будущее Аланди зависит от меня. Я в последний раз предлагаю тебе примкнуть к моей армии, Майя Тамарин. Если согласишься, я пощажу твою семью. Откажешься – и они умрут.

Его ультиматум эхом раздавался в моих ушах.

Я не поддалась, но и не возразила.

– Где они?

Шаньсэнь наклонил голову, и на площадь привели моих отца и брата.

Я с опаской наблюдала за происходящим. Мне было трудно понять с первого взгляда, они ли это. Я видела лишь двух мужчин – юного и пожилого, – прикованных друг к другу и с мешками на головах.

– Ты их не узнаешь, – заметила Гиюрак. Ее слова резали по мне ножом. – Ты уже забыла.

Мое сердце страдало от мук. Она не ошиблась; мне нужно было взглянуть на лица родных, чтобы узнать их. Я их не помнила.

Страж ударил папу по ногам, и он вскрикнул от боли.

– Ты узнаешь его крик, Сентурна? – насмешливо поинтересовалась Гиюрак.

Я отшатнулась. Мне был незнаком папин крик, потому что раньше я его никогда не слышала.

Но зато я знала его голос.

– Кетон, – тихо пробормотал он, когда мой брат попытался защитить его. Испачканные в снегу ботинки прижали моих отца и брата к земле, и я услышала, как он прошептал: – Не сопротивляйся.

Ко мне медленно возвращались воспоминания. Даже сейчас, в этих ужасающих обстоятельствах, папа сохранял спокойствие. Оставался ласковым. Наконец, я узнала небольшой горб на его хрупкой спине, выступающие костяшки пальцев на руках – руках, которые годами учили меня шить.

Я также узнала брата. Как он раскачивался на пятках взад-вперед, когда прихрамывал, его неровные отвороты штанов, которые он сам неуклюже подшил, угловатые локти, которые всегда выпирали, когда он был напуган или рассержен.

Я повернулась к шаньсэню.

– Освободите их.

Гиюрак фыркнула.

– Или что?

– Или я убью вас, – отчеканила я ледяным тоном.

В ее глазах заплясала смешинка. Над нижней губой выросли острые тигриные клыки. Она направилась в мою сторону, мышцы на ее руках и ногах раздулись. На ее фоне я выглядела как карлик.