«Да», – выдохнул он, и это прозвучало как клятва, выстраданная и чистая. – «Да, Елена. Я думаю... я уверен, что смог бы. Она была... она была не такой. Она была как... как чистый родник в пустыне цинизма. Наивной? Возможно. Но в этой наивности была какая-то невероятная сила. Сила искренности, которой мне так не хватало. Я был дураком», – голос сорвался, в нем слышались слезы, – «слепым и самовлюблённым дураком, чтобы не разглядеть этого сразу. Я сказал тебе это не для оправдания, а потому что... потому что хочу быть честным с тобой. До конца.»

Слезы навернулись на мои глаза. Не от горя. От освобождения. От признания. Он смог бы! Он видел эту силу! Он видел меня – настоящую! Глубокая складка боли между бровей, ноша всех этих лет, сгладилась. Взгляд мой смягчился, наполнился благодарностью и принятием. Я медленно кивнула, и на губах родилась печальная, но истинная улыбка. Улыбка Лии, наконец услышавшей то, о чем мечтала.

«Спасибо, Леонард», – прошептала я, и в этом шепоте была вся моя душа. – «За честность.» Я сделала шаг ближе, сокращая последнюю дистанцию. Лунный свет ловил сапфир на моей шее, как слезу. Момент истины настал. Серые глаза, мои глаза, Лии и Елены, смотрели ему в самую глубину. «Ты знаешь... иногда прошлое... оно возвращается. Совсем не так, как ожидаешь. В другом обличье. С другим именем...»

Я замолчала. Слова повисли в воздухе, тяжелые, нагруженные всей правдой. Я вложила в них все: и свою тайну, и свой страх, и свою отчаянную надежду, что он узнает. Что его душа услышит то, что не могут понять уши. «Догадайся, Лео! – молили мои глаза. «Пойми! Узнай меня! Я здесь! Я – Лия! Твоя ошибка и твоя... надежда?»

Я видела, как он смотрит на меня. Вижу облегчение от моего присутствия, глубокую нежность, готовность бороться за «нас». Но вижу и непонимание. Он воспринял мои слова как красивую метафору их сложного пути, как намек на Гаспара или на его признание. Он видел боль, связанную с прошлым, но не угадал ключа. Не увидел, что прошлое стоит прямо перед ним. Горечь разочарования, острая и мгновенная, смешалась с жалостью к его неведению. Он был так близко! И так далеко...