Я подняла взгляд к его лицу. Страха во мне не было. Была усталость от этой вечной игры, от необходимости быть пешкой в чужих замыслах. И была решимость. Моя собственная. Я выбрала этот путь. Я выбрала его для этого танца.

«Пусть смотрит», – мой голос звучал тихо, но со стальной ноткой, которую я вложила в него сознательно. – «Я не его собственность. И не намерена танцевать только с теми, кого он назначит.» Пауза. Мои пальцы сжали его руку, передавая поддержку, уверенность. Я с тобой. – «Леонард… о чем мы говорили на террасе… о прошлом… о честности…»

Я видела, как он кивнул, его взгляд смягчился при воспоминании о наших словах, о моем вопросе о Лии. Он был все еще там, в нашей интимной тишине, а не в этой позолоченной клетке.

«Да?»

Момент истины настал. Сердце колотилось. Страх быть непонятой боролся с жаждой быть узнанной. «Вы так и не поняли…» – в моих глазах мелькнула досада, смешанная с нежностью. Как он мог быть таким слепым? Я смотрела прямо в его глаза, в эти знакомые, любимые, но не видящие глубины глаза. – «Иногда ответы… они ближе, чем кажется. Прямо перед глазами. Но нужно… видеть. Не только смотреть, но и видеть. Понимать знаки.»

Я видела, как он нахмурился, как его ум лихорадочно работал, но шел не туда. Он воспринял это как абстракцию, как философию судьбы.

«Знаки?» – переспросил он, искренне теряясь. – «Вы говорите… о судьбе? О том, как все переплетено? Да, это удивительно…»

Отчаяние захлестнуло меня. Безнадежность его недогадливости! Гнев Лии, которую снова не видят, не понимают, вырвался наружу прежде, чем я успела остановиться. Я закатила глаза – жест абсолютно неаристократический, грубый, мой, Лии! Я видела, как он чуть не споткнулся от неожиданности. В этом жесте было что-то до боли знакомое, что-то из той жизни, что должно было его насторожить, зацепить! Но нет.

«Боже, Леонард», – выдохнула я, и в голосе моем звучала нежность, окрашенная горьким отчаянием. – «Вы… вы просто безнадежны.»