Любава, проходя мимо с вёдрами воды, бросила через плечо:
— Готовься, строитель. Как барышня приедет — тебе вон тот шалаш и вовсе снесут. Может, ко мне переберёшься? У меня печь тёплая, натоплю.
— Печь твоя — как адский котёл, сам же строил, — засмеялся я, вспоминая, как она требовала сделать огнедышащий зев для хлеба, чтобы румяная корочка хрустела, как осенний лист. — Спалюсь.
— Не бойся, — она подмигнула, будто договорилась с самим чёртом, знающим толк в жаре. — Я тебя вытащу. Меня в детстве ухватом из печи доставали — опыт есть!
На краю деревни, где лес встречался с полем, уже желтели первые берёзы, словно золотые монеты, рассыпанные щедрой рукой по зелёному ковру. Анна возвращалась — а вместе с ней и новые ветры, переменчивые, как осенняя погода. Любава, задумчиво глядя на дорогу, тихо напевала старинную песню: «Не шуми, мати, зелёная дубравушка…».
Я слышал. И сердце моё, вопреки всем железным замкам и чертежам, дрогнуло, как лист на ветру, сорванный с ветки. А где-то вдалеке Гаврюша-козёл снова бодал котёл — может, чуял, что скоро в деревне будет не до варенья, а до тревог и ожиданий.
Глава 33. Персиковый закат и пепел прошлого
Глава 33. Персиковый закат и пепел прошлого
Сентябрьское солнце, словно щедрый живописец, залило деревню красками зрелого меда и багряного рубина. Крестьяне, сбившись в гомонливые артели, ревностно чистили дорогу к графской усадьбе – ровняли ухабы, посыпали свежим песком. Даже неугомонные детишки старательно собирали камни, а Васька, точно бравый полководец, командовал:
— Эй, Петька! Тут волчья яма! Засыпь живо! Не то барышня карету сломает – нам всем головы с плеч!
На площади, у чистого колодца, бабы колдовали над тестом для праздничного каравая. Дуняха, раскатывая податливый пласт, любовно лепила из него аиста с горделиво выгнутой шеей:
— Чтоб барышня наша замуж вышла да детишек полну горницу народила! — приговаривала она, посыпая маковую птицу мелким маком.
Любава, стоя чуть в стороне, украдкой вылепила второго аиста – совсем маленького, трогательного.
— А тебе-то он зачем? — поддела Марья, поправляя цветастый фартук на округлившемся животе.
— Для равновесия, — с лукавой улыбкой ответила Любава, пряча фигурку в складки юбки. — Чтоб и у меня дом был. Дом, где печь пахнет яблоками, а половицы скрипят, как колыбельная.
Я, проходя мимо, уловил этот крамольный огонек в её глазах. Сердце предательски екнуло – то ли от робкой надежды, то ли от безотчетного страха. Всю неделю я ловил себя на безумном желании заговорить с ней, найти хоть малейший повод. То «случайно» ронял ржавые гвозди у её ног, то просил совета, как лучше покрасить облупившиеся ставни.
— Красные будут кричать, как петухи на заре, — говорила Любава, задумчиво проводя пальцем по моей ладони, выписывая на ней невидимый узор. — Выбери охру. Тёплый цвет, как закатное солнце…
И вот теперь, глядя на её маленького аиста, я не выдержал, выпалил:
— Твой аист… он, случаем, не ко мне ли прилетел?
Любава заливисто рассмеялась, и её смех колокольным перезвоном рассыпался по площади:
— Гнездо совьёшь – тогда и прилетит, — кокетливо отрезала она.
— Совью, — сказал я твердо, и, осмелев, взял её теплую ладонь в свою. — С окнами на восток, чтобы солнце будило.
Она не отдернула руку. Только щёки вспыхнули румянцем, ярким, как наливные яблоки.
К полудню всё было готово. Деревня выстроилась вдоль дороги, как парадный полк, замерший в ожидании смотра. Граф, в расшитом золотом кафтане, нервно теребил часы-луковицу (мой скромный дар из болотных сокровищ). Алексей стоял рядом с Марьей, бережно обнимая её за плечи – её счастливое ожидание уже не скрыть под просторным сарафаном.
— Едет! — пронзительно закричал Васька, взобравшись на крышу амбара. Карета, запряжённая шестёркой вороных коней, вынырнула из-за поворота. Солнце ослепительно блеснуло на позолоченном гербе, и я на мгновение зажмурился – в памяти вдруг всплыла болезненная картина из прошлого: парк, незнакомый город, Лилия с ребенком и чужим мужем…
— Ты опять витаешь в облаках? — Любава легонько толкнула меня локтем.
Дверца кареты распахнулась. С тихим, почти зловещим скрипом. Будто сама судьба затаила дыхание, предвкушая развязку. И тогда появилась она.
Анна скользнула в реальность легким, грациозным движением. Призрак, сотканный из пепла давнего кошмара, и мир, до этого казавшийся незыблемым, рассыпался вокруг меня на острые, звенящие осколки. Время сжалось в ледяной комок, застрявший в горле, не давая дышать. Карманные часы вдруг умолкли, стрелки застыли в бездыханном молчании, словно оборванный на полуслове вздох. Передо мной возникла Лилия – нет, не она, лишь дьявольский, издевательский призрак, насмешливое отражение в мутном зеркале прошлого.
Те самые глаза – карие, с золотыми искорками, будто живые созвездия, тайну которых я когда-то безуспешно пытался разгадать. Те же волосы, рассыпавшиеся по плечам волной меди, струились огненной лавой под лучами заходящего солнца, обжигая память. Даже полуулыбка, замершая на её губах, была точь-в-точь как тогда: лёгкий, едва заметный изгиб, как лезвие кинжала, вонзившегося мне когда-то в самое сердце.
Я почувствовал, как воздух вокруг меня мгновенно превратился в тяжелый свинец, давящий на грудь. Губы предательски задрожали, пальцы судорожно вцепились в грубую ткань рубахи, отчаянно пытаясь удержаться за ускользающую реальность, но земля уже неумолимо плыла под ногами, как палуба утлого судна во время неистового шторма. В висках оглушительно застучало:
«Это невозможно… Она осталась там, в двадцать пятом… В двадцать пятом, а я… я погиб».
Но передо мной дышала, смеялась, сияла живая плоть и кровь – её точный двойник. Каждая её черта кричала о предательстве памяти, о незаживающей ране, которую я с таким трудом и старанием зашивал долгими годами.
— Бо-же… — вырвалось из моих пересохших губ хриплым шепотом, как последний предсмертный стон утопающего.
Сердце болезненно сжалось, будто грудь перетянули ржавой колючей проволокой. Где-то в самой глубине души, в том самом потаённом уголке, куда я панически боялся заглядывать, вдруг ожило что-то щемяще-тёплое и одновременно ядовитое: надежда? Ужас? Или просто жалкий призрак той любви, которая когда-то сожгла меня дотла.
Я невольно шагнул назад, но было уже поздно – прошлое настигло меня, как безжалостный охотник свою добычу. Любава, стоявшая рядом, настороженно нахмурилась:
— Что с тобой? Ты сам не свой…
Но я не слышал её. Передо мной стояло привидение. Привидение из мира, где боль и предательство причудливо смешались с ярким светом экрана и бездушными пикселями.
Анна медленно повернула голову, и наши взгляды наконец встретились, и в этот самый миг я понял: под моими ногами больше нет твердой земли, а лишь бездонная пропасть, и я стремительно падаю… падаю сквозь годы, сквозь боль, сквозь обломки того, что когда-то наивно называл своим сердцем. В её глазах не было ни малейшего узнавания – только робкое любопытство и едва уловимое удивление.
— Сударь, вы бледны, — произнесла она тихим голосом, протягивая мне кружевной платок, и её голос – тёплый и ласковый, словно июльский дождь – обжёг меня сильнее раскаленного пламени.
Шёлк платка едва ощутимо пах лавандой – Лилия когда-то рассказывала мне, что обожает этот утонченный аромат. Я в ужасе отшатнулся, как от болезненного удара электрическим током.
— Добро пожаловать, доченька! — граф, сияя от счастья, шагнул вперёд, нарушая тягостное молчание.
Деревня взорвалась оглушительными аплодисментами. Мужики радостно бросали вверх поношенные шапки, бабы осыпали дорогую карету отборным зерном. Анна, слегка смущённая всеобщим ликованием, взяла отца под руку, бросив на меня мимолетный, но пристальный взгляд, полный неразгаданной тайны.
Я стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться. В ушах оглушительно гудело, сердце бешено колотилось в груди, словно отчаянно пыталось вырваться на свободу. Любава робко потянула меня за рукав:
— Идём, строитель. Пироги стынут…
Но я не двигался с места. Всё во мне яростно кричало: «Беги! Беги без оглядки!» Но ноги будто намертво приросли к земле, скованные невидимыми цепями прошлого.
Праздничный пир гремел до поздней ночи. Я, забившись в темный угол, машинально жевал безвкусный пирог, пытаясь унять дрожь в коленях. Любава устало пыталась меня расшевелить:
— Ты сегодня сам на себя не похож. То вдруг за руку хватаешь, то стоишь как завороженный, застыв в немой пантомиме отчаяния …
Я невидящим взглядом посмотрел на неё. Её рыжие волосы, усыпанные россыпью милых веснушек, искренние глаза, полные неподдельной жизни – всё это вдруг показалось мне каким-то неважным, чужим, призрачным. Я отчаянно хотел дать себе шанс на новую жизнь, на простое человеческое счастье, но коварный призрак прошлого вдруг ожил, встав, между нами, непреодолимой стеной, не оставив мне ни единого шанса. Аист Любавы треснул в кармане после встречи с Анной, как знак разрушенных надежд.
— Прости, — сказал я вдруг. — Просто сильно устал. Я пойду прилягу.
Любава натянуто улыбнулась, но в её лучистых глазах я отчетливо увидел тень тревоги. Повернулся и пошёл, не дожидаясь ответа.
Дорога к хижине, знакомая до каждой кочки, вдруг стала лабиринтом. Ноги подкашивались, будто шли по палубе во время шторма. Краем зрения заметил, как Петька машет рукой – зовёт к столу, но его голос растворился в гуле, словно кто-то вывернул регулятор громкости. В ушах звенело: