Ступил на крыльцо. Доски скрипели на тот же лад, что и пол в моей квартире в двадцать пятом.Рука сама потянулась к флакону с крапивной водкой. Чужая хижина. Чужая эпоха. Даже выпивка чужая.
Сел на кровать, сжимая виски. Часы-луковица тикали с надрывом: Тик. Тик. Тик. Выдернул их из кармана, швырнул в стену. Механизм звякнул, чип выпал и замигал красным – как индикатор смерти в хардкорном режиме.
«Game Over».
Но игра продолжалась. Упал на подушку. Потолок закачался, превращаясь в экран с пиксельным закатом. Лилия бы сказала:
«Выбраться нельзя», – прошептал я в пустоту. Где-то за стеной завыл ветер.
Где-то там, за окнами, в графской усадьбе, ярко горели свечи, освещая нарядные комнаты. Анна, заливисто смеясь, внимательно слушала занимательные рассказы отца. А я, Максим, знал – моя настоящая война только начинается.
Глава 34. Зверобой и каменное сердце
Глава 34. Зверобой и каменное сердце
День первый.
Как добрался до конюшни, не помню. Зачем вообще побрёл туда — тоже. Крапивуха жгла нутро, а ноющая боль в груди пульсировала, словно нарывающий гнойник, грозя вот-вот прорваться. Любава нашла меня утром, обнимающего пустую бутыль, словно она — последняя надежда. Молча вытерла мокрым платком лицо, но я оттолкнул её:
— Ты не… ты не она.
День третий.
Алексей загнал под кожу нано-гель, словно вкалывал забвение.
— Абстиненцию приглушит, — пояснил он, а я уже тянулся к штофу, словно утопающий к спасительному бревну.
К вечеру снова был в стельку. В щепки разнёс скамью, которую когда-то с любовью мастерил для Любавы. Память о былой нежности лишь усилила отвращение к себе.
День пятый.
В бреду явилась Лилия. Или Анна — их не различить в этой мутной пелене, словно в заколдованном зеркале.
— Ты проиграл, — шептала она, и в голосе её звенели пиксельные отголоски игры: тот самый смех, фанфарный «динг» при убийстве босса, насмешливый и безжалостный.
Я швырнул в стену топор, словно отгоняя наваждение. Прибежавшая Любава разрыдалась впервые за десять лет, и этот тихий плач раздавил меня сильнее любого проклятия.
День седьмой.
Лилия приходила каждый день. Становилась все реальнее, все ближе, словно выходила из экрана в мою жизнь.
— Без тебя не справимся, — шептала она. — Нам нужно встретиться в реале.
Я рванулся к ней, но рухнул, извергая крапивную жжёнку, словно изгоняя демона. Мир померк в бессвязных очертаниях, и реальность смешалась с виртуальностью в болезненном танце.
— Хватит! — Любава вломилась, словно разъярённая волчица, вытащив меня из лужи собственной блевотины. — Что ты с собой творишь?!
Я хрипел, силился выговорить, словно захлебывался в вязкой лжи:
— Видишь?.. Game Over.
Любава, не понимая бессвязных слов, зашептала молитвы, словно отчитывала бесноватого. Металась у порога, кусая губы до крови, словно пытаясь остановить поток проклятий. А я лежал ничком на полу, бормоча что-то о «пиксельных крыльях» и «зеркалах из пепла», судорожно сжимая пустую бутыль, словно якорь в шторм.
— Господи, да что ж с тобой… — она рванула дверь, едва не сорвав хлипкие петли, и бросилась бежать через деревню, спотыкаясь о корни, не замечая, как ветки рвут платок, словно терзают душу.
Алексей, услышав стук, вышел из бани с полотенцем на плечах, словно сошедший с античной фрески. Увидев её лицо, лишь устало вздохнул.
— Опять?
Он взял свой чемодан, потёртый и старый, словно символ бесконечной борьбы с чужой болью, и вышел из дома.
— Иди к Марье, — бросил он через плечо. — Скажи, пусть заварит зверобой. И… Любава, — он обернулся, и в его глазах мелькнула тень жалости. — Не жди, что он станет прежним.
Я очнулся от ледяной волны, ползущей по вене, словно прикосновение смерти. Нано-гель, синеватый, как экран смерти, выжигал алкоголь из крови, словно грехи из души. Застонал, пытаясь вырвать капельницу, но Алексей придавил моё плечо стальной хваткой.
— Не рыпайся, дружок. Ты ещё полдеревни не достроил.
— Отстань… — выплюнул я мокроту. — Всё равно…
Алексей сел на табурет, доставая из кармана гильзу с надписью «Нейро-блокер v.2.5».
— Рассказывай. Чего это ты решил в хлам убиться? — он ткнул пальцем в грудь. — Что стряслось с приездом графской дочери?
Тень скользнула по стене — на миг почудилось, что это Лилия ждёт ответа, словно призрак, неотступно следующий за мной. Я сгрёб со стола крошки хлеба, пытаясь слепить из них аиста, словно вернуть утраченную надежду.
— Она… Анна… — выдавил я, глотая ком в горле. — Я погиб из-за неё. Но в моём мире её звали Лилией. Влюбился, как мальчишка, жить без неё не мог. Взял отпуск, ринулся в её город, сюрприз хотел сделать. Дурак… У неё муж, ребёнок. А в игре, наверное, отдыхала от реальности…
Я зажмурился, отгоняя воспоминания, лезущие в голову, как тараканы из щелей. Лицо Лилии, светящееся счастьем, когда она, виртуальная, дарила мне улыбку в кружочке мессенджера. И лицо Анны, бледное и растерянное, когда я, реальный, предстал перед ней на пороге её дома, пьяный в стельку. Два разных человека, связанные лишь моим безумным чувством.
Алексей молчал, давая мне выговориться. Знал, что лучшее лекарство – выпущенная на волю боль. Я продолжил, комкая хлебную фигурку:
— Я ведь как последний идиот себя вёл. Писал Лилии сообщения, признавался в любви, строил планы. А она отшучивалась… Он обнимал её, а она смеялась ему. Ребёнок – копия она… И я понял, что всё это иллюзия. Игра. Развлечение для неё. А я… я себя потерял.
Горечь жгла горло, мешая говорить. Я закашлялся, почувствовав вкус крови, словно душа кровоточила. Алексей нахмурился и протянул стакан воды. Я отпил, благодарно кивнув.
— После этого я просто хотел забыться. Думал, Любава своей любовью залечит моё сердце. Сотрёт её образ из памяти. Пока не приехала Анна. И вся боль, что я глушил, вырвалась наружу. Мне уже ничего не надо. Я больше не могу так.
Я посмотрел на Алексея. В его глазах читалось сочувствие. Он всегда умел слушать, не осуждая.
— Я не знаю, как жить дальше. Как забыть её. Как вернуться к нормальной жизни.
Алексей вздохнул, откладывая гильзу. Подошел к окну, за которым замирала деревня в предвечернем сумраке, словно застывшая в ожидании приговора.
— Знаешь, — медленно произнес он, глядя вдаль, — у каждого своя игра. У кого-то в виртуальном мире, как у тебя, у кого-то в реальном, как у нас на войне было. Ты просто перепутал правила, перенёс их из одной игры в другую. И закономерно проиграл. Но это не конец.
Он обернулся, посмотрел мне прямо в глаза, словно пытаясь заглянуть в самую душу.
— Ты сильный мужик, Макс. Руки у тебя золотые. И Любава любит тебя по-настоящему. Не за пиксели какие-то, не за достижения, а за то, какой ты есть. Да, больно. Да, обидно. Но эта боль – она твоя, и только ты можешь с ней справиться.
Алексей вернулся к столу, достал из чемодана еще один шприц.
— Это не нано-гель. Просто витамины. Помогут восстановиться. И знаешь что? Забудь про эту крапивную жжёнку. Она только усугубляет. Пойдем лучше к Марье, она зверобой заварила – лучше всякой водки.
Я молча кивнул, чувствуя, как внутри зарождается слабая надежда, словно росток пробивается сквозь асфальт отчаяния. Может, он и прав. Может, еще не все потеряно. Может, я еще смогу вернуться к нормальной жизни, о которой так мечтаю. Я посмотрел на крошки хлеба, из которых пытался слепить аиста. Не получилось. Какой-то уродливый ком, словно слепок моей израненной души. Я раздавил его пальцем. Завтра попробую снова.
Алексей почти впихнул меня в дом. Воздух здесь густел от запаха меда, дымка и терпкой горечи зверобоя, словно в избе колдуньи. На столе клубился пар над глиняной кружкой, словно дымка надежды.
— Пей, — Марья всунула её мне в руки, не удостоив даже взглядом, словно обращаясь к прокаженному. — От тоски, от блуда, от чёрной немочи.
Чай обжег губы, но горечь странно отдавала сладостью, словно предвкушение исцеления. Тепло разлилось по животу, словно раскаленный гвоздь вонзился в лед внутри. Я вздрогнул, когда на мгновение увидел своё отражение, но будто это был не я. Алексей хмыкнул:
— Чуешь? Настоящая магия, а не твои пиксельные штучки.
Любава стояла у порога, переминаясь с ноги на ногу, словно испуганный зверёк. Пальцы теребили край холщового фартука, из-под которого торчало пёрышко — видимо, нашла под гнездом аиста, словно принесла весть о новой жизни.
— Максим… — она шагнула ко мне, но замерла, словно боялась спугнуть. — Хочешь, я… я спою? Как раньше…
Голос дрожал, словно осенний лист на ветру. Я вспомнил, как она пела, когда я латал крышу её избы. Тогда её песня казалась глупой, деревенской, но трогала сердце. Сейчас же я не был готов ее слушать.
— Не надо, — выдохнул я, отворачиваясь. — Не трать силы.
Она не послушала. Запела тихо, робко, с детской фальшью, словно ворожила. Про берёзу у дороги, про соловья, что потерял гнездо. Глаза ее блестели, но слезы не текли — словно вся боль ушла в эту песню, выплеснулась горьким ручьем.
И тут меня словно обожгло пониманием. Она достойна любви, которая не делится на "реал" и "виртуал". Которая не прячется за аватарами. Той любви, что я никогда не смогу ей дать. Она как этот зверобой — простая, горькая, настоящая. А я… я даже аиста из хлеба слепить не сумею. Волк-одиночка, рычащий на тех, кто пытается его приручить.