Волосы на затылке Мирей встают дыбом. Отвращение ей внушает сама идея мошенничества на арене. Ограничивающие смертельный урон процедуры необходимы, они поглощают накапливание, возникающее в нейрожидкости двух жеребцов при столкновении. Если у одного из жеребцов эта процедура отключена, другой принимает на себя весь удар накапливания. Двух раундов со столкновениями без ограничивающей процедуры достаточно, чтобы вызвать перегрузку даже у самого закаленного и невосприимчивого наездника. Отец откажется от такого, как от подлой уловки. Ведь это он читал ей истории о рыцарях. Он привил ей стремление сражаться честно, справедливо и с достоинством, чтобы никто не усомнился в ее…

– Способ перспективный, но я не дам своей дочери пачкать руки кровью.

В голове у нее вдруг становится пусто. Лед ощущается в его словах: ни возмущения, ни осуждения, только принятие.

– Это произойдет случайно, Григор. Даже для твоей дочери.

Скажи «нет». Скажи «нет», скажи «нет», скажи «нет», скажи «нет»…

Лед трещит под ее каблуками. Вместе со звуком шагов возникает страх. Ее шаги рассыпаются эхом по коридору, пока шум праздника не слышится вновь – синтетические арфы, быстрое шарканье ног танцующих – и теплая ладонь не сжимает вдруг ей плечо.

– Вот ты где. – Отец улыбается ей. – Ты запыхалась – уже успела натанцеваться?

Ничего такого не видно в его карих глазах – ни злости, ни бесчестия. Ничего, кроме отца. Неужели он всегда был настолько скрытным? Она с трудом улыбается в ответ:

– Да уж. Я искала Ракса.

– Ха! Самое время кому-то напомнить ему, какой он везучий. – Он смеется, звучит голос из ее детства. От него пахнет ее детством – мелом, розмарином, слегка минералкой от выутюженной с отпариванием одежды, – когда он наклоняется, чтобы запечатлеть легкий поцелуй на ее лбу, попав в самый центр венца. Она улыбается так, что больно лицу, потом собирается с духом, протягивает руку и пожимает его пальцы. Ей не хочется, чтобы это было правдой… но она слышала своими ушами.