Луна вскакивает и начинает гоняться за пылинками по комнате, в приступе чистой радости хватая их пастью. За шторой в углу больше никого нет, она развевается на ветру. Я крепко сжимаю губы.

– Подробности твоего вознаграждения за эту победу я перешлю позднее. Постарайся как следует отдохнуть – сегодня вечером тройная пресс-конференция. На этот раз я буду присутствовать, чтобы не допустить повторения того, что было на первой.

Он имеет в виду разговоры с Раксом. Помощь, которую Ракс и Мирей оказали мне. Что-то во мне ненавидит Дравика и не может ненавидеть его, но у меня вырывается не просьба остаться или уйти.

– Ваша мать действительно в седле Разрушительницы Небес. В этом я уверена.

Дравик медлит на пороге.

– У матери Лейды перегрузка случилась в седле Адского Бегуна, и теперь Лейда видит ее. Седло помнит наездников. Вот почему мы видим Астрикс – вы, я, Киллиам. А Сэврита вы когда-нибудь видели?

Отрицательный ответ Дравика такой слабый и скорбный. Я резко втягиваю воздух.

– Значит, только я. Но почему мы? Ракс никогда не упоминал, что видел кого-то из бывших наездников, у которых случилась перегрузка в Солнечном Ударе. И Мирей тоже. Почему только Адский Бегун и Разрушительница Небес? Настоящий ИИ в Луне хранит что-то внутри Разрушительницы. Почему? Что понадобилось держать в ней?

Возникшая между нами нить дрожит. Дравик обрывает ее и уходит, а Киллиам, приковылявший с чайником горячего шоколада, теперь выглядит гораздо более вменяемо.

– Приятно видеть, что вам полегчало, барышня. Смотреть вашу победу было очень увлекательно, хоть и немного тревожно.

Я сажусь на постели.

– Вы смотрели поединок?

– Я все ваши поединки смотрю, барышня. – Он открывает свой виз, и на экране прокручиваются тщательно подписанные папки с видеозаписями: от «Барышня против Ятрис дель Солунд» до «Барышня против ее высочества». – Я загружаю много самых ярких моментов ваших поединков в виз еще до того, как это делает кто-нибудь еще, – они популярны среди простого народа. У меня много просмотров.

В его глазах – несомненная гордость, сверкающая, как звезда с расстояния многих световых лет.

– Тем, что я делаю, не стоит гордиться, – бормочу я.

Над горячим шоколадом вьется пар. Киллиам, помолчав, говорит:

– Я знаю: вы с хозяином творите очень страшные дела, – и он медленно продолжает: – Но когда я вспоминаю, как упорно вы тренировались, сколько боли вытерпели, через что прошли… когда я вижу, как вы торжествуете перед лицом испытаний, то не могу не чувствовать гордости за вас, барышня.

Я сжимаю в кулаке свой крест и, кажется, в первый раз за все время улыбаюсь ему.