Отшельники наконец пришли за Дождем, отыскали его в переулке за студией, и теперь наверняка сочтут его легкой добычей.

Он должен сражаться. Инстинкт самосохранения вопит, требуя, чтобы он шел на все, терпел что угодно, лишь бы избежать опасности, но той частью себя, которая не человек, а паук, и скорее отец, чем сын, он понимает: бороться бессмысленно. Он потерял все. И Паутину. И семью. Зеленый-Один убил его успешнее, чем смог бы любой кинжал, и он, шатаясь, переходит от одной трубы к другой, соскребая со стен жизнь – воду, плесень, что угодно, лишь бы приглушить тягу к пыли, грызущую его изнутри. Он увидел лицо Синали на голоэкране, и что-то в нем повлекло его тело в Центральный район в последней попытке разыскать ее. Но остановить отшельников нельзя, можно только на время отдалить их приход, а теперь они здесь. Он услышал шаги слишком поздно – подосланный к нему отшельник хорош в своем деле, потому и оставался незамеченным до сих пор. Он гораздо лучше, чем Дождь.

Дождь сгибается, держась за стену трясущейся рукой.

«Участь паука – пожирать других пауков, – сказал однажды отец. – Такой у них способ выживания, каннибализм. То, что мы, люди, считаем немыслимым, паук делает ради продолжения жизни».

Пока приближаются шаги, он чувствует, как что-то пробуждается в нем – сожаления о том, что придется умереть сейчас. И не забрать с собой Зеленого-Один. Не сообщить Синали, в какой она опасности, не помочь ей. А потом сквозь замкнутый круг сожалений прорывается нечто странное: вместе с шагами отшельника слышится еще один, третий, твердое постукивание по разбитому асфальту… трость.

Маскировка? Может быть. Но, приближаясь к добыче, отшельник отказался бы от нее. Дождь поздно оборачивается, выхватывает кинжал слишком медленно и потому не успевает остановить жар проекционного меча, прижатого к его блестящей от испарины шее. Рукоятка меча усеяна сапфирами. Его держит блеклый, акварельный мужчина с кротким и невозмутимым лицом, улыбающийся наемному убийце.

– Добрый вечер.

Дождь стоит не шелохнувшись, лезвие меча пробует на вкус его кадык, оставляя ожог. Если этот человек решил убить его, разговоры бесполезны. Он не отшельник, а благородный – это ясно по сапфирам. Но чтобы благородный был настолько хорош? Из какого он Дома? Синие сапфиры… Трентох? Нет, их цвета – индиго и аквамарин, а эта трость серебристая, как лунный свет или боевой жеребец Синали. Литруа.

Принц-изгнанник, частый герой слухов.

– Я вас знаю, – тихо говорит Дождь.

Литруа усмехается, от этого звука в переулке вдруг становится зябко.