Калла способна примириться с тем, что это говорит о ее личности больше, чем она готова признать. Но если следовать этой же логике, объективных причин, по которым Калла потерпела фиаско при попытке вселиться в Отту, не существует. Калла должна быть сильнее. Она, несомненно, сильнее.

Слишком сильно вгрызаясь в ноготь, Калла чувствует, как большой палец пронзает боль. И едва успевает поморщиться, как слышит тихий стук в дверь и замирает. Кому это вздумалось стучать?

– Калла, это я.

– Антон? – шипит в ответ она. – Входи. Я не могу достать до двери.

Ручка медленно поворачивается, Антон просовывает голову в щель. Он не связан веревками и не закован в цепи. Его воротник измят и расстегнут, половина пуговиц отсутствует. Большая часть шевелюры зачесана не в ту сторону, особенно на затылке. Вид у него такой, словно он несколько часов простоял на вершине горы, обдуваемый яростными ветрами.

– Почему тебя не заперли?

Антон проскальзывает в комнату, выглядывает наружу, долгую минуту изучает коридор, потом закрывает дверь.

– Они-то заперли. А я ушел.

Калла переводит взгляд на свою цепь. Встряхивает ногой.

– Ну и что я делаю не так?

– Ты не виновата. Они приставили ко мне всех стражников. Я перескакивал в каждого, пока не добыл ключи.

Эта поездка в провинции выдалась настолько странной, что даже рассказы о подобных подвигах выглядят все менее дикими. И все же Калла моргает и спрашивает:

– Что?..

Антон пожимает плечами. Засучивает рукав, показывает ей руку, перевязанную обрывком ткани, затем нарисованную кровью печать у себя на бицепсе. Его родное тело бледное от недостатка солнечного света, кожа на местах, прикрытых тканью, кажется чуть ли не прозрачной. Тем не менее бицепс вздувается, стоит Антону сжать кулак, печать проступает отчетливо и ярко.

– Она прекрасно работает.

– А я думала, ты не запомнил, когда я тебе показывала.