Сделка с Рейниром стоила этой благодарности. Она стоила каждой треклятой ночи, которую Андрей провел без сна, изучая сложные схемы и отчеты геолога, пытаясь выцепить хоть какой-нибудь смысл из научной терминологии, сложнейших формул и невнятных сокращений. Это стоило каждой минуты отчаяния и бешенства, в которые он приходил, не получая результата. Это стоило каждого мгновения, на которое он закрывал опухшие от утомления глаза и представлял, что однажды все это закончится и он победит. Вытащит Брея с Тэроса и окончательно завоюет полную и беспрекословную верность совета, со временем вынудит считаться с собой не только горстку приспешников герцога, но и Конгресс, посмотрит Диспенсеру в глаза и заставит признать поражение. В эти редкие секунды Андрей позволял себе мечтать о мире, в котором от лиделиума до серой зоны однажды не останется никого, кто бы не знал его имени.

Теперь же, спустя три года тяжелой работы, Андрей позволил себе насладиться частью этого триумфа. После скандального заявления в резиденции Диспенсеров в День Десяти, а сразу после этого – вызволения Брея с Тэроса, о молодом наследнике Деванширских гремел весь мир. Даже не зная о нем ничего – ни его возраста, ни как он выглядит, ни даже его полного имени, – все говорили о нем. И это было только начало.

Андрей распахнул дверь библиотеки и не смог сдержать легкой полуулыбки, когда к нему тут же устремились четыре внимательных пары глаз. Вот где был его настоящий совет, самый близкий круг, мнение которого он ставил превыше любых провокационных заявлений Роберта Адлерберга, распоряжений Конгресса и даже возражений Нейка Брея. Питер, Алик, Марк и Муна уже ожидали его внутри. Стоило ему показаться на пороге, Марк тут же вскочил на ноги, Алик свернул новостные голограммы, а Муна украдкой, уголком губ улыбнулась в ответ. Единственным, кто никак не отреагировал на появление Андрея, был Питер. Бесцеремонно развалившись с ногами на софе, он неспешно потягивал толстую сигару и время от времени бросал в сторону остальных равнодушные взгляды. Профиль его лица терялся в густых клубах дыма.

Это место Питер облюбовал еще при первой их встрече и до сих пор неизменно занимал удобную широкую софу еще до того, как Алик или Марк успевали даже открыть рот. Прошли годы, а он, даже вдвое вымахав в ширину и в высоту, до сих пор разваливался на ней в точности как в детстве – сгребя под спину гору подушек, распластавшись по всей ширине сиденья и закинув ногу за ногу. Софа была явно не рассчитана под его рост, но его это не волновало, в точности как и то, что Алик из-за нехватки мест был вынужден либо переминаться с ноги на ногу, либо сидеть на полу.