Уже закрывая дверцу шкафа, девушка заметила кожаный бювар[7], заполненный листами пергамента. Он лежал на самой высокой полке, наспех воткнутый между двумя массивными томами, и будто постоянно использовался для внесения записей.

Эта вещь выбивалась из общей суровости покоев. Прямо как сама Шахразада.

В глубине души она понимала: лучше не трогать бювар. Она находилась в чужой комнате, и эти предметы принадлежали Халиду.

Но… бумаги с последними наблюдениями взывали к Шахразаде, шептали ее имя, словно из-за запертой двери в запретную комнату.

Как в истории с Талой и ключами, врученными ей синебородым мужем, листы пергамента умоляли уделить им внимание.

И, как и Тала, Шахразада не смогла противиться этому зову.

Она должна была узнать.

Потому она приподнялась на цыпочки и потянула на себя кожаный бювар, а когда тот упал в руки, прижала к груди на несколько секунд, после чего села на пол из черного оникса. По спине пробежал холодок страха, когда пальцы коснулись листов пергамента. Они лежали оборотом вверх, поэтому девушка схватила всю стопку и осторожно перевернула ее.

Первой в глаза Шахразаде бросилась официальная подпись Халида, выведенная четким, аккуратным почерком в самом низу страницы. Это было письмо…

Письмо с извинениями, адресованное одной из семей Рея.

Шахразада отложила этот лист и взяла следующий.

Снова письмо с извинениями. Уже для другой семьи.

Просматривая страницы, она почувствовала, как к глазам подступают слезы. Она начала понимать. Узнавать.

Эти письма с извинениями предназначались семьям девушек, казненных на рассвете с помощью шелкового шнура.

Каждое из посланий содержало дату и полное признание вины Халида. Чего в нем не было, так это оправданий.

Он просто приносил извинения. Так искренне, с чувством, что во время чтения этих строчек сердце Шахразады сжималось, а во рту пересыхало.

Вскоре стало очевидно: эти письма писались без расчета, что их когда-либо доставят. Слова Халида были слишком личными и отражали его душевное состояние, поэтому вряд ли предназначались для чужих глаз. Особенно сильно Шахразаду поразило неприкрытое самобичевание, которое сквозило в каждом слове и вонзалось ей в сердце, как отточенный клинок.

Халид описывал, как вглядывался в испуганные лица и заплаканные глаза, полностью осознавая, что безвозвратно лишает семьи их радости. Крадет саму их душу, точно имеет на то право. Как будто кто-то в мире имел на то право.

…Ваша дочь не была для меня бездумной прихотью. Вы вольны до скончания жизни ненавидеть меня за то, что я забрал у вас самое драгоценное сокровище. Я и сам никогда себе этого не прощу. …Заверяю, что она не боялась смерти и отважно взирала в лицо чудовищу, приговорившему ее к казни. Как бы я желал обладать хотя бы половиной смелости вашей дочери и хотя бы четвертью ее силы духа. …Прошлой ночью Ройя попросила принести сантур и принялась играть. Прекрасные звуки музыки привлекли к дверям покоев всех стражников, что охраняли коридор. Я же стоял в саду и слушал в одиночестве, как самый холодный и бесчувственный негодяй, коим и являюсь. Это была самая красивая мелодия из всех, что когда-либо услаждали мой слух. Мелодия, которая превращает всю остальную музыку лишь в бледное подобие.