Шахразада, я подвел тебя. Много раз, но сильнее всего – в тот день, когда мы встретились. Мне нет оправданий. Лишь впервые взяв твою руку и увидев полный ненависти взгляд, я должен был отослать тебя обратно к семье. Но не сделал этого. Та ненависть, черпавшая силу из боли, дышала искренностью и бесстрашием. Это напомнило отражение меня самого. Вернее, того мужчины, коим я жаждал стать. И я подвел тебя. Не сумел остаться в стороне. А позднее захотел получить ответы, полагая, что этого будет достаточно, чтобы все перестало иметь значение. Ты перестала иметь значение. И я продолжил желать большего, тем самым подводя тебя еще сильнее. А теперь не в состоянии подобрать слова и сказать то, что должен. Вернуть хоть малую толику того, что задолжал. Поведать, что, когда думаю о тебе, мне не хватает воздуха…

На этом месте письмо обрывалось.

Пару секунд Шахразада недоуменно раздумывала над резкой концовкой, а затем вспомнила обрывок их с Халидом разговора, будто эхо давно забытой песни:

– И как понять, что нашел эту неуловимую вторую половину?

– Полагаю, она бы стала необходимой, как воздух.

Письмо полетело на пол, чтобы затеряться среди таких же пергаментных страниц, разбросанных по черному ониксу. Вокруг Шахразады сомкнулись тени и тишина. Горькое осознание и внезапное озарение.

Перед глазами встал тот ужасный рассвет и ощущение шелкового шнура на шее. Девушка заставила себя припомнить все мельчайшие детали: серебристый свет, ползущий по синеватым травинкам, туман в лучах раннего утреннего солнца, палач с полным раскаяния взглядом и сильными руками, а еще старуха с развевающимся саваном. И страх. Страдание. Подступавшая тьма. Но сейчас, закрыв глаза, Шахразада попыталась вообразить другой океан печали, где тонул молодой халиф, который сидел за столом из черного дерева и писал послание умиравшей девушке, пока за плечом всходило солнце. Затем представила, как этот юноша застыл от неожиданного озарения, занеся руку над пергаментом. Как стремглав бежал по коридорам, а двоюродный брат следовал по пятам. Как ворвался в заполненный серым туманом двор, не скрывая запачканных чернилами пальцев и пылающей в глазах боли… И гадая, не опоздал ли.