От невыносимой боли я сложился пополам и упал коленями в снег. Трегор не выпускал мою руку, но никакой сильной ворожбы не происходило – от нас исходили лишь слабые толчки, которые только вздымали снежинки с земли да отталкивали самых наглых мертвецов, однако ни о каком поражении навей не могло идти и речи. В глазах у меня потемнело, дышать стало так трудно, что каждый вдох я буквально выцарапывал, с силой втягивая в себя воздух сквозь крепко сжатые зубы.
Трегор что-то кричал мне, но я не слышал его голоса, только отвратительный скрежет:
* * *
Отходил я тяжело, будто после серьёзной раны или отравления. Просыпался, не понимая, где нахожусь и что происходит вокруг, и тут же проваливался вновь, не успев ничего разглядеть или услышать. Наконец, когда смог разомкнуть глаза более чем на мгновение, рассмотрел: меня положили в том же кабаке, где останавливались мы с Трегором и Огарьком. Чья-то рука прикладывала мне ко лбу тряпицу, смоченную в пахучей травяной воде. Скосив глаза, я различил светлые волосы Ивель. Не заботясь о том, что голову у меня, скорее всего, поведёт, я резко дёрнулся и сел на постели. Ивель вздрогнула и отпрянула, а Огарёк и Трегор, наоборот, кинулись ко мне.
– Что вы устроили? – рыкнул я. Горло у меня пересохло, и голос звучал как треск падающего дерева. – Похоронить меня решили?
– Что ты, Кречет! – выпалил Огарёк радостно. – Напротив, ждём не дождёмся, пока ты в себя придёшь.
Я выхватил тряпку из рук Ивель и закинул в дальний угол. Перед глазами плясали огненные цветы, голову и грудь простреливала острая боль.
– Сделали из меня больного. Свет хоть зажгите! Рано по мне огни гасить, я так просто не дамся даже нави.