Время тянулось медленно. Трещало дерево в печи, тепло пробиралось под кожу, согревало даже кости. Бормотали тихо анчутки в углу, и банник сверкал глазами из-за печи. Мазь затвердела от жара, и кожа под ней зачесалась. От зуда Дара не могла найти себе места, а Горяй всё не шёл и не шёл.

Наконец приоткрылась дверь, и потянуло свежим воздухом.

– Ну? – чародей просунул голову внутрь. Он даже не разделся, так и зашёл в парилку в тёплом кафтане. На лбу у него выступил пот.

– Не знаю, – Дара пожала плечами. – А что я должна почувствовать?

– Как что? Как что?! Силу, – он нагнулся, протянул свечу в руке так, что она оказалась у самых глаз девушки. – Зажги.

Дара пошевелила пальцами в воздухе, пытаясь нащупать нити заклятий. Пригляделась к печи, но огонь, что горел в ней, не ответил на призыв.

– Ничего.

– Ещё попробуй.

От стыда стало тяжело дышать. Дара попробовала ещё раз и ещё, но всё оказалось бесполезно. Могущественная лесная ведьма, какой её считали во дворце, была слаба.

Даре стоило испытать облегчение, обрадоваться своей беспомощности. Но сила, которую всю жизнь скрывало заклятие Тавруя, которую родная семья боялась и прятала, сила, которая пробудилась и пролила на мир новые краски, снова исчезла. И Дара ощутила без неё пустоту.

Горяй опустил свечу.

– Можешь смыть мазь, – произнёс он. – Я пошёл спать.

Дверь за ним захлопнулась. Дара осталась одна. Медленно, точно во сне она поднялась и вернулась в мыльню, облилась снова водой и взялась за мыло и мочалку. Она двигалась точно во сне и почти не понимала, что делала. Избавиться от вонючей мази оказалось так же сложно, как и стерпеть мысли о собственной слабости.

* * *

Голос князя прозвучал слишком холодно, слишком равнодушно:

– Женись на своей Добраве, я возражать не буду. Даже благословлю вас, но только если ты откажешься от княжеского имени, от своего рода и уедешь навсегда из моих земель.

Вячко окаменел, а отец продолжил:

– Спроси, может, Ярополк примет тебя к себе в дружину. В Снежном всегда нужны хорошие воины.

Зубы заскрипели, задёргались брови. Под кожей заходили желваки.

– Да ты издеваешься, старик?!