Им подали мясо.

В животе заурчало. Зала качнулась перед глазами. От боли Маришка стиснула пальцами подол. Но она была так голодна…

Приютская скосила глаза на подругу. Уставившись в плошку, Настя изо всех сил сжимала губы. Она хотела есть – они все хотели есть.

«Не время привередничать, ешь, что дают!» – хотела вразумить её приютская, но тут живот скрутило так сильно, что вместо тех слов с губ сорвалось шипение.

Повсюду кровь. Её запах, её яркий цвет.

Маришка сжимала губы, пока взгляд её бездумно блуждал по зале. Как бы ни были голодны приютские, никто не мог заставить себя съесть и ложку. Все сидели, молча уставившись в плошки.

В трапезную вошла служанка. Скорым шагом она направилась прямо к учителю, неся в руках белый плотный конверт.

Телеграмма.

Маришка проводила Анфису хмурым взглядом и отметила, как переменилось лицо Якова, когда он пробежался глазами по строчкам. Губы сжались, лоб прорезала морщина.

– Тишина! – не желая собирать любопытные взгляды, учитель спешно засунул телеграмму в карман брюк и возвёл руки к потолку. – Восславим же Всевышних и Единого Бога за пищу и воду, дарованную нам этим утром!

Маришка потупилась. Губы сами собой зашептали молитву, но руки, вцепившиеся в подол, остались на месте. Вокруг зашелестели приглушённые голоса.

Единый Бог. Всевышние.

Смеет ли она вообще к ним обращаться?

Вера предков не менялась сотни лет. В старых и новых городах возведены были на капищах деревянные идолы. Им приносили дары, жертвы – не человеческие, от того давно отошли, – пели им песни, начитывали молитвы. Любили их. Боялись их.

Они были добры к тем, кто верует. И карали тех, кто отвернулся от них. И Маришка проклинала себя последними словами за то, что посмела в них усомниться.

Теперь она здесь. Со всеми ними – неверными детьми неверных родителей.

Узел внутри живота затянулся ещё сильнее. Грубая коричневая ткань подола сморщилась под Маришкиными ногтями.

Быть может, ей стоило бы попросить Настю тоже просить прощения. Быть может, проси они вместе, Всевышние лучше расслышат. За здравие Императора молилась целая Империя – и он был здоров. Быть может, именно так оно и работало.

Маришка скосила глаза и увидела, что подруга с такой силой сжимает кулаки под столом, что побелели костяшки. Настины губы не двигались, глаза уставились в одну точку.

«Александр никогда не молится», – вспомнила приютская. По её спине пробежали мурашки.