Но Маришка знала, во всём крылась иная причина. Дом сводил их с ума. Всевышние отдали ему их. И поделом.

От быстрых, беспорядочно сменяющих друг друга мыслей голова шла кругом. Ржавый запах становился ощутимее. В обеденной зале было до жути нечем дышать. Приютской казалось, она вот-вот потеряет сознание.

Яков Николаевич продолжал вещать о чём-то ещё. Маришка видела, как шевелятся губы учителя, но не слышала ни единого звука. Её будто оглушили, опоили…

Женские боли – вот что это было. Не буди лихо, пока оно тихо. Но Настя именно это и сделала, соврав Якову в то злосчастное утро после пропажи Танюши. Призвала грязные крови на Маришкину голову.

И только этого-то сейчас ей недоставало.

Как же жестоки были Всевышние.

Она потянулась к чашке и сделала глоток воды. Тёплая жидкость заскользила вниз по горлу, но так и не возвратила ей свежести рассудка.

Грозит ли им чем-то прибытие непрошеных гостей? Или всё это пустое?

Бояться ли им?

Маришка посмотрела на Настю. Та сидела, кривя губы в самодовольной усмешке. Глаза блестели злорадством. Кулаки и губы плотно сжаты.

Но чему ей радоваться?

Бежать.

У неё всё валилось из рук. Все те малые пожитки, что имелись – дневник, чулки и подштанники, наполовину беззубый гребень для волос, – всё норовило выскользнуть из хватки хозяйки. Слабость была невыносимая, комната перед глазами плыла, то рассыпаясь на мелкие фрагменты, то собираясь воедино слишком яркой, слишком чётко очерчённой.

Вязанка карандашей, которыми приютская вела дневниковые записи, раскатилась по полу, когда Маришка рванула замок саквояжа. Очередной спазм внизу живота заставил девушку скорчиться на паркете, но она всё равно продолжила слепо шарить рукой под кроватью.

Бежать.

От мертвецов, от крови, от плюющихся ядом сверстников, от безумных Володиных идей. Ей здесь не место. Она не выдержит такой жизни. Этот дом сведёт её с ума.

Только бежать.

Что бы Володины находки ни значили.