Теперь кайбё сражался сразу с двумя противниками: Странником, залившим весь берег лазурным сиянием Тоцука-но цуруги, и императрицей кошек, когти которой отрастили ещё с десяток сунов и сверкали, будто металлические. Если Странник – колол и жалил, то императрица – резала. Мононоке, вдруг заметила Кёко, на неё совсем не нападал, только уворачивался – главной жертвой он почему-то выбрал Странника. От этого пурпур переплёлся с чёрным мехом, и периодически между ними настырно протискивался жёлто-рыжий огонь. Все трое были настолько увлечены друг другом, что ими увлеклись и попрятавшиеся за ограждения коты: принялись выглядывать, шептаться, кто-то даже хлопал.

Но никто не замечал, как тлеют бумажные талисманы на Кусанаги-но цуруги.

Решив, что не дать вырваться на свободу ещё нескольким мононоке сейчас важнее, чем быть покорной ученицей, Кёко бросилась вперёд. Мононоке тогда как раз крутился меж опустевших зрительских балконов. Кёко быстро вскарабкалась по перилам одного из них, достаточно высоко, чтобы гигантский раздувшийся кот оказался прямо под ней. Он вращался, как юла, царапался, кусался и ревел, наскоками атакуя Странника и уворачиваясь от императрицы. Пасть его, несмотря на раны – глубокие борозды на рёбрах, – всё ещё скалилась в улыбке, а глаза светились ярче фонарей и звёзд. Несколько хвостов схватили императрицу за запястья, потянули на себя, но Кёко не могла помочь – десятый хвост, крепко держащий меч, как раз оказался перед ней.

«Сейчас!»

Кёко прыгнула, но, судя по всему, везение исчерпалось несколько минут назад, когда она не утонула: мононоке определённо её не видел, занятый императрицей, но вовремя отдёрнул хвост и повернулся задом. Вместо того чтобы схватиться за свой меч, повиснуть, выдернуть его и упасть на землю, побить себе лицо с коленями, но забрать своё, Кёко упала мононоке на спину.

«Ой!»

Массивная туша со вздыбленной угольно-чёрной шерстью, оказавшейся на ощупь как старая и засаленная овечья шкура, содрогнулась. Плоть с выпирающим из-под кожи хребтом и треугольными позвонками, похожими на драконьи гребни, вдруг сделалась мягкой и прогнулась под весом Кёко. Там, где за загривок крепко схватились её побелевшие пальцы, шкуру изнутри вдруг натянула маленькая кошачья лапка – «Проглоченные коты?! Они живые? Внутри него?!» – но тут же убралась назад. Тогда Кёко обхватила его ногами, как слишком большого и дикого коня, чтобы удержаться, и плоть под её икрами прогнулась тоже. Словно весь мононоке был слеплен не из тьмы, не из костей и мяса, а из глины и таял, меняя очертания, там, где Кёко его касалась, от тепла и её давления.