– Что ж, Фёдор Федотович, рассказывайте. – Пётр Афанасьевич поставил росчерк на документе и отложил перо.

Все собравшиеся в кабинете его городского дома сели ровнее и приняли сосредоточенный вид. Граф Оболенский, ярин Танич и кмет Цаплевич прибыли ещё пятнадцать минут назад, но терпеливо ждали. В последние дни у графа Быстрицкого почти что не было дел, которые можно было бы отложить.

Пётр Афанасьевич поднялся из-за рабочего стола и пересел в кресло у гостевого столика.

– Могу всех поздравить с окончанием первого этапа расследования. – Фёдор Федотович хоть и улыбался, но радостным не выглядел. Как и все собравшиеся. Слишком уж неоднозначным был повод. – Мы закончили исследование подвала конезавода. Стефан Маркович обустроил там весьма приличную лабораторию для занятий артефакторикой. Выяснили общие обстоятельства, которые, к сожалению, не объясняют произошедшего с Ульяной Петровной. Молодой барон молчит, но мы повторно допросили Марка Прохоровича.

Цаплевич замолк на минуту. Затем тяжело вздохнул. Рассеянно обвёл комнату взглядом и в итоге замер, смотря в сторону рабочего стола Петра Афанасьевича.

– Было как-то так. Обычный дар проснулся у Стефана Марковича лет около четырнадцати. Где-то в пятнадцать барон заметил талант своего сына к артефакторике и решил использовать его для собственного блага. В остальном Марк Прохорович считал и считает Стефана бесполезным. Так вот, младший барон оказался весьма изобретательным в новых узорах, и старший Вреков решил, что в общем цеху ему делать нечего. Тем более другие работники могли заподозрить, что юный ведун интересуется не только теорией. Для Стефана Марковича обустроили особую лабораторию в подполе зверинца.

Фёдор Федотович снова замолчал, перебрал пальцами по подлокотнику.

– Н-да. Во сколько у него проявился особый дар, пока неизвестно, но Марк Прохорович обнаружил это почти что через год совместной работы. Оказалось, Стефан Маркович втайне проводил некоторые опыты с дворянской кровью. Если вы слышали и помните про исчезновение Феодоры Умацкой, то это был не побег избалованной девицы, как многие решили. Тогда Марк Прохорович обнаружил сына за экспериментом. И посчитал, что знает хороший способ применить его умения для своего, опять же, блага.

Слушать о подобной изобретательности тяжело было всем.

Ярин Танич никак не мог успокоиться. Он дёргался, менял позы, иногда явно хотел что-то добавить, но сдерживался.

Побледневший Павел Богданович замер, глядя в одну точку. Казалось, он был спокоен, но знающие бы поняли, что тот изо всех сил сдерживает брыкающийся дар.