Гром разразился уже после поминок, когда почти все разошлись. Неожиданно бабуля выпрямилась, её тусклые глаза вспыхнули фанатичным огнём. Тыча в меня высохшим пальцем, он злобно выкрикивала:

– Вот оно, проклятие рода! Грехи наши тяжкие! Всем нам ещё придётся платить у ворот Господа нашего! Разве вы не видите? За нею – тень Диавола! Неслышимая, невидимая, неосязаемая! Но я её вижу, вижу! – шипела она, разбрызгивая слюну. – Не будет нам никому покаяния, пока не искупится грех! Семя Диавола сидит внутри вавилонской распутницы. Семя, способное убить всё вокруг, засеять землю скверной, адовым пламенем и зубовным скрежетом! Клеймить, четвертовать, вырвать с корнем!

Старуха визжала и задыхалась, глаза её стали мутными. Раскорячив пальцы, она кинулась ко мне, пытаясь вцепиться в шею. Майкл вовремя успел перехватить бабулю и усадить силою на стул. Но и после этого она продолжала бесноваться, плеваться и подвывать.

Мама, кинув на меня виноватый взгляд, быстро выпроводила старуху. Исчезла на время, видимо, сопровождая её домой. А я сидела и ничего не могла сделать. Словно воздух из меня высосали.

Мама, вернувшись, тихо погладила меня по плечу:

– Она теперь всегда такая, Мариночка. У неё бывают подобные припадки. Мы не рассказывали тебе. Она и мне нечто подобное говорила.

Мама продолжала оправдываться, что-то рассказывала, но я не слышала её. Похолодевшая и безучастная, пыталась не зажать уши руками, где до сих пор стоял визгливый голос: «За нею невидимая, неслышимая, неосязаемая тень Диавола!».

Не знаю уж почему, но эти слова показались мне тогда пророческими.

Ник. Домовой – невидимая, неслышимая, неосязаемая тень. Неужели эта сумасшедшая видит то, что не дано другим? А может, она права? За год, прожитый с домовым, через меня прошло столько смертей. Джо, Антоний Евграфович, Дмитрий. Трое убийц и сожженный дом. Папа. Всюду только смерть и смерть!

Гримаса боли исказила лицо. Не знаю, сколько я просидела так, терзаясь сомнениями и нестерпимыми муками.

Я любила Ника. Любила непонятное существо. Эта любовь переполняла меня и теперь приносила боль – отчаянную и горькую.

* * *

У мамы я прожила три недели. Не хотела возвращаться. Не хотела! По ночам, крутясь, как змея на углях, сминая простыни, я слышала голос домового. Он звал меня. Тосковал, умолял, просил вернуться. Я знала: он чувствует мою боль. Я зарывалась с головой в подушку, чтобы не слышать его. И голос приходил всё реже. И почему-то от этого становилось ещё больнее.

Неожиданно для самой себя я собрала вещи и уехала. Не потому что хотела вернуться, а потому что хотела разобраться. В себе, в нём, в том мире, где приходилось жить. Нельзя же жить, как страус, спрятав голову в песок.