Перед заплывшими глазами Карны вновь встало веснушчатое лицо Марзааны, обрамленное рыжими волосами. Я не должен был втягивать ее во все это. Знал ли император, что она связана с их безрассудным планом? И если бы узнал, удовлетворился бы ее изгнанием или все было бы намного хуже. Она выживет. Она была самой находчивой женщиной, которую он знал.

Возможно, для разнообразия мне стоит подумать о том, как выжить самому. Если бы он мог, он бы рассмеялся. Но спасительных мыслей не было. Его разум уже столько раз метался, как лягушка в горячей воде, отчаянно выискивая выход из ловушки, в которую они так глупо попали. Может, ему стоит попробовать провести переговоры со своими тюремщиками? В конце концов, охранники назвали его «важным пленником». Он хмыкнул. С Пракар Марденом он уже пытался поговорить – и теперь оказался в положении куда более невыгодном, чем у «Толстухи».

Его неизбывно преследовала странная уверенность. Уверенность в собственной смерти. Пусть он даже десять раз «важный пленник», но стоит тюремщикам один раз взглянуть на знак решта на шее, и любая надежда на защиту истает, как туман на холмах. И что мне делать? Убить как можно больше этих южных полукровок голыми руками? Нет. Он должен уйти с достоинством. Как настоящий Верховный Магистр. А может, ему следует подождать, пока его отведут к похитителю, и рискнуть напасть на него? Или на Мати, если она там. Ведь это же она спланировала эту ловушку? Сучка.

Карна потерял счет времени. Он пытался измерять его по смене караула, но он уже несколько часов, а может, и дней не слышал ни звука снаружи. И сейчас, в этом безумии слепоты, разум Карны отказывался оставаться неподвижным, он бился, как лань, пойманная в сеть, – и от этого Карна мучился столь же сильно, как и от кандалов.

Он опустил голову. Он растратил свою жизнь, и все впустую. Арджуна. Он все еще задавался вопросом, случайно ли Царевич Луков пронзил стрелой голову Судамы. Или это была вина Шишупала? А может, его собственная? Он должен был понять, что это состязание не приведет ни к какому результату, кроме самого очевидного, – пусть Дурьодхана и казался оптимистом. Имело ли это вообще значение? Нельзя было винить за все произошедшее одного лишь Арджуну. Забери меня Бездна!

Какой-то отдаленный грохот заставил его вскинуть голову. Он почувствовал, как в воздухе разлилась какая-то тяжесть: тяжесть неба перед разрушительной бурей. В замке повернулись ключи. Он прищурился, повернув голову в направлении звука, но единственное, что разглядел, когда дверь распахнулась, – это вспышку резанувшего по глазам света. Прищурившись, он увидел, как по ступеням спускается огромный силуэт, освещенный мерцающим светом факелов, которые держали люди, стоявшие позади него. Тяжелые ботинки скребли по влажному полу – и звук этот звучал угрожающе.