Тётушка Эа заметила меня и с безмятежной улыбкой помахала рукой.

Пинуччо съёжился, зажав ладони между колен, и лицо у него было перепуганным.

Что касается меня, то я просто остолбенела и онемела, не зная, что сказать и как отреагировать на эти обвинения.

Охранники с любопытством уставились на меня, никто и не подумал одёрнуть Ческу, и она продолжала кричать. Марино Марини один не потерял самообладания. Он взял Ветрувию за локоть и с совершено невозмутимым видом отправил в кабинет за массивной дверью тёмного дерева. Потом точно так же поступил и со мной, подтолкнув вперёд чуть ли не силой. Дверь закрылась, теперь крики Чески слышались приглушенно, словно издалека. Впрочем, через несколько секунд стало тихо. Видимо, синьора Ческа поняла, что нет смысла зря сотрясать стены, которые всё равно останутся глухи к её воплям. Я глубоко вздохнула, оглядываясь.

Ну что ж, Поля. Вот и дожили. Ты же знала, что ты – не Аполлинария. Рано или поздно подобное должно было случиться. Только вот кто подскажет, что сейчас делать?.. Надо успокоиться, собраться… Ты ни в чём не виновата, ты никого не убивала…

– Синьора Аполлнария Фиоре, синьора Ветрувия Фиоре, – чопорно произнёс Марино. – Обратите внимание, что они не скрываются, и что прибыли по доброй воле, как только узнали, что вы их разыскиваете, синьор Банья-Ковалло.

– Обращаю внимание, обращаю, – раздался спокойный, приятный, с ласковыми нотками мужской голос.

Комната ничем не отличалась от кабинета Марино Марини в Сан-Годенцо. Если только была побольше. В окно бил солнечный свет, у противоположной стены стоял массивный стол, со стопками бумаг. За столом сидел мужчина лет пятидесяти или чуть меньше. Он был худощавый, темноволосый и черноглазый, как почти все местные жители. Одет в простую чёрную одежду, и его можно было бы принять за простолюдина, если бы не белый кружевной воротничок и толстая золотая цепь с медальоном поверх чёрной дорожной куртки.

Лицо у синьора было смуглым, со впалыми щеками, густыми бровями, и он чуть улыбался, разглядывая меня с ласковой благосклонностью, но я сразу почувствовала пристальное, угрожающее внимание. Улыбка, благожелательность – всё это было маской. Передо мной вовсе не милый дядя с торговой площади Сан-Годенцо. Прищурил глаза, улыбнулся ещё шире, но взгляд внимательный, цепкий. Вот точно – как кот. Сытый, вальяжный, но в любой момент может вцепиться когтями.

Ветрувия трижды пихнула меня локтем в бок, прежде чем я сообразила, что надо поклониться.

– Синьора Аполлинария Фиоре – это вы, я полагаю, – любезно сказал мне синьор с медальоном.