– А просыпаться не хочется…

– Да.

Они переглянулись.

И встали по обе стороны гроба.

– Она спит уже пятый день… – произнесла Маруся. – И это началось после очередного приезда Свириденко. Будто тьмы стало больше и много больше. Причем резко так, что невозможно… И я боюсь, что с ней случится то же, что с мамой Любимой… что… А может, Свириденко и ни при чем. Может, просто хочется найти кого виноватого, а… просто вот внутри сломалось.

– Когда в душе излом, то в нем тьма застревает. – Таська положила на хрусталь ладони. – И ширит. Раскачивает… малые изломы зарастают сами собой, а вот больше…

Они обе замолчали.

Женщина в гробу лежала… лежала.

Что еще сказать?

На Таську похожа? Или наоборот, Таська на матушку? Нет, какое-то сходство есть, но вот чем дальше Бер всматривался, тем яснее понимал, что не все-то так… просто?

Обычно?

Слов не найти.

Женщина была худа, но даже не в худобе дело. Она словно бы становилась прозрачной? Плотность теряла? Менялась?

– Вот и вышло… – говорить об этом было тяжело, но Таська продолжила: – Когда… стало понятно, что мама Любима беременна, то… ходить начала моя.

– Наша.

– Василиса.

– Да… и притом сама она скрывала, что тоже…

– Это вредно?

– Никто не знает. Но видишь… какая я родилась?

– Красивая, – сказал Бер. – Очень.