Вторит эхом, колокольным звоном и гулом.

Кажется, что идет дождь. Я слышу, как через одеяло, как сквозь воду, стук капель, отрывистое, бессвязное стаккато. Тоже закольцованное и пойманное в этот огненный круг, как и голос, шепчущий, что я его. Как и ветер, воздух, время.

Я с трудом поднимаю руку. С диким усилием, с болью. Поднимаю совсем чуть-чуть, буквально на несколько сантиметров. Хочу коснуться…

Пальцы дрожат, вдоль позвоночника снова испарина, воздуха в легких так мало, что его остатки режут, как ржавые края старого кинжала, неспособного уже жалить, но еще хранящего память о чужой боли.

Рука весит тонну. Уходит вечность и больше, чтобы согнуть ее в локте, еще столько же, чтобы поднять достаточно высоко. Пальцы дрожат.

Фигура корчится все сильнее и сильнее с каждым моим движением. Подается от меня назад, изгибается, извивается, ускользает. Края рваные, изъеденные, тают в вихрях и искрах, исчезают, как и воздух, искажаются все сильнее.

Боль прошивает насквозь, мгновенная, как стальной, заточенный прут.

Напротив теперь только верхняя часть тела, скукоживается, уменьшается, блекнет. Больше рваных краев и острых выступов, будто пламя все еще терзает невидимую мне одежду, плоть, заставляет кипеть чужую кровь.

Я касаюсь огня.

И прежде, чем оглохнуть от крика и рева взметнувшихся языков, прежде, чем ослепнуть от кровавой вспышки, прежде, чем свалиться, вижу, как сзади мерцающей фигуры вырастает еще одна, больше, темнее, яростнее.

…яд человеческих душ самый опасный…

И я падаю, закрываю глаза, втягиваю полную грудь воздуха, сжимаю собственную голову, потому что от боли из глаз катятся слезы. Боль взрывается не на кончиках пальцев, которыми я касалась пламени, она в голове и груди. Крошит на части, вгрызается и впивается. Ненасытная, яростная тварь. Темная. Выдирает из меня целые куски, кромсает.

Я позволяю себе тихий, протяжный вой, сквозь зубы, упираюсь дрожащими, налитыми свинцом руками в дерево пола, скребу доски ногтями. Дышу.

Вдох и выдох.

Медленно, сосредоточено. Чтобы снова не застонать, чтобы не заскулить. Даже сегодня в Игоре не было так мерзко и так больно, как сейчас. Прогулка в Ховринку по сравнению с тем, что я чувствую теперь, как поездка в сраный Дисней Лэнд.

Я восстанавливаю дыхание, стоя на коленях, цепляюсь взглядом за деревянный узор под руками. Мне надо за что-то зацепиться, чтобы вернуться, осознать реальность. Чуть дальше от правой руки поблескивает хромом чертова зажигалка, белеет сигарета.

Звуки и запахи возвращаются медленно, ощущения собственного тела тоже. Я не чувствую ничего, кроме боли, еще какое-то время. Она накатывает порывами ветра, то сильнее, то слабее, разнося по телу жар, прошивает насквозь и выходит липкой испариной на лбу и груди, дрожью в пальцах.