Ховрника дергается, что-то булькает, хлюпает и чвакает внутри нее, поток жижи не уменьшается, а кажется, что только, наоборот, растет и крепнет, пульсирует и дрожит. Ад Громовой не выдержит, Громова не выдержит, она уже меняется: черноту в венах заменяет болотная жижа, по маске призрачного пса расползаются желтушно-зеленые пятна, сводит спазмом лопатки и выгибает тонкое тело болезненной судорогой.

Лис стонет, длинно, громко. Ее стон продирает меня до основания, и я кидаюсь к Громовой, отдираю тонкие руки от башки Ховринки, пинаю суку, отпихивая подальше, поднимаю Элисте с пола. Ее не держат ноги, глаза все еще затянуты адом и маска по-прежнему на лице. Она будто застыла, будто увязла в Амбрелле.

- Давай, Лис, приди в себя, посмотри на меня.

Громова не слышит, пульсируют под кожей вены, место ада в глазах занимает зеленая дрянь.

Ладно.

- Отдай это мне, - я притягиваю собирательницу ближе и накрываю рот Громовой своим. Ховринку почувствовать просто, вытащить тоже: она лишняя тут, в Лис, в ее привычном запахе и вкусе. И я глотаю столько, сколько могу, глотаю, пока не чувствую руки Эли, упирающиеся мне в грудь, пытающуюся меня оттолкнуть.

- Зарецкий, ты, мать твою, что вообще делаешь?! – огрызается она, все-таки заставляя меня отстраниться.

- Это ты, мать твою, что делаешь?! – рычу в ответ. – Ты должна быть в Ховринке, а не здесь! Как ты вообще тут оказалась? Где остальные?

- Не смогли войти, придурок! Что ты выставил вокруг, идиота кусок?!

- О, отлично! – сжимаю я тонкие плечи. – То есть это я виноват?!

- Нет, я! – всплескивает Эли тонкими запястьями, сбрасывая мои руки со своих плеч.

Серьезно? Серьезно, черти ее дери?

- У меня все было под контролем, пока ты не появилась, - еще немного, и я взвалю ее на плечо и утащу отсюда.

- О, да я заметила. Особенно твои крылья, Зарецкий! – Маска пса все еще на лице Элисте, вены все еще виднеются сквозь кожу, но теперь они, как и должны, наполнены адом.

- У меня еще две пары, как-нибудь смирюсь с потерей, - кривлюсь. – А вот с потерей тебя – нет! – добавляю уже громче, снова стискиваю тонкие плечи.

- Поэтому решил сам сдохунть? Отличный план. Ты – эгоист, Зарецкий! – Лис упирается тонким пальцем мне в грудь, смотрит зло, прищурившись.  

Ответить не дает раздавшееся сбоку яростное, злое рычание, сраный эгрегор пришел в себя, очень вовремя, конечно.

- Заткнись! – рявкаем мы в один голос, потому что сейчас ни хрена не до Амбреллы и ее не закрытого гештальта. Я, не глядя, взмахиваю рукой, глухой удар о стену и снова тишина.

- С чего ты решила, что я собираюсь сдохнуть?