- Лежать, тварь, - рычу, стягиваю путы крепче. Дико раздражает и отвлекает зудящий и шипящий свет, он лезет в уши, глаза, нос и рот, он мешает нормально дышать и действовать в полную силу, все еще сковывает мои движения, жалит лезвием скальпеля сломанные крылья, тянет царапины, кровь все еще оставляет пятна на одежде, шипит и пенится, попадая на пол.

Эли права: я выбрал самое гнусное место из всех возможных.

Я выдираю из брюха твари еще кусок плоти, отшвыриваю подальше, ломаю лапу, до которой могу дотянуться, потому что тварь вдруг снова начала слишком резко и часто дергаться. Скорее всего, Элисте нашла, наконец, за что зацепиться.

Я вижу капельки испарины сквозь маску собаки на высоком лбу, чувствую, как дрожит воздух от наполняющего его ада.

Сука отрывисто воет и будто сжимается в миг, как будто скукоживается, становится меньше. Собачья морда полностью прячет под собой черты лица Куклы. Течет бурой краской с шеи на подбородок, пачкает губы, переползает на щеки и нос, затягивает лоб и волосы. Тело подо мной стремительно худеет. С хрустом и треском становится на место сломанная лапа, зарастает со свистящим бульканьем рана на боку, втягивая назад все, что исторгла из себя. Голова Эли дергается, откидывается назад, глаза невидяще смотрят в потолок. Я подаюсь к ней, готов все бросить и вытащить Громову отсюда, вышвырнуть.

- Нет, - рычит Лис не своим голосом.

На тонких руках напрягаются мышцы, проступают вены, белеют от напряжения пальцы, Эли с силой притягивает себя назад к твари. Хрустят ее позвонки, словно ломаясь. Этот звук отдается и звенит у меня в голове громом и криком.

Я рычу, стискиваю руки и ад сильнее.

Придушу чертову тварь и дело с концом, и плевать, что потом будет с этим храмом, со мной, с долбанным зданием на севере задыхающегося от смога и пороков Вавилона.

На маске Элисте опять разрастаются буро-зеленые пятна, скрадывая оскал и заставляя Громову задыхаться. Кажется, что в ее теле натянута и звенит каждая мышца, горько-сладкий ад вьется у моих ног, вокруг.

Давай же, Лис.

И Громова будто слышит. Срывается с губ тихое, утробное рычание, поднимается из ее груди и замирает под потолком, маска пса начинает обретать краски, становится плотнее, острый, длинный язык скользит меж призрачных зубов, будто облизывается.

И тело Алины в другом углу словно танцует, то вскидываясь, то оседая назад. Глухие звуки ударов, шорох ткани, беспрерывное клацанье челюсти – все раздражает неимоверно.

Я готов на все наплевать и прекратить это, потому Элисте вдруг каменеет, ее собака теряет краски, а чернота в венах медленно снова начинает отступать под натиском Ховринки.