Крошки посыпались на пластиковое дно.

Лёшка включил воду, выковырял из вороха тарелок губку и выдавил на нее несколько капель моющего средства.

Мёленбек обогнул стол.

— Не хочешь меня о чём-нибудь спросить?

— Хочу, — сказал Лёшка.

— Спрашивай.

Лёшка убавил, чтобы не слишком шумела, воду.

— Вы специально меня сейчас подкараулили?

— Здесь, в этом особняке, — сказал Мёленбек, остановившись, — я чувствую малейшее движение ца. Мне не надо тебя караулить, Алексей. Я знаю, где ты, где Иахим, что делает наш ехидный степняк-мехе и в какой тональности храпит Эран Мальгрув. Ещё я очень плохо сплю здесь, к твоему сведению.

— Спите одетым?

Мёленбек приподнял ведро.

— Алексей, — улыбнулся он, сковырнув со скатерти подсохшую макаронину, — как ты думаешь, я сказал о том, что плохо сплю, не учитывая, во что одет? Неужели я произвожу впечатление человека, который настолько недальновиден? Помнится, мы с тобой уже несколько раз говорили о смыслах, которые люди вкладывают в свои слова. Разве я сказал о своём состоянии для того, чтобы ты задал глупый вопрос?

— Простите.

Лёшка покраснел и принялся оттирать губкой края добытой из раковины тарелки. Действительно, мог бы и подумать! Стыдно, на самом деле.

— Тогда, — продолжил Мёленбек, — цель моя была, наверное, другая. Хотелось бы послушать твои версии, Алексей.

Давая себе время поразмыслить, Лёшка секунд десять смывал пену с тарелки.

— Ну, возможно, вы хотели проверить, — сказал он, — не прибавилось ли во мне ума. — Мёленбек хмыкнул. — И узнали, что с глупым вопросом, мной заданным, нет, не прибавилось.

— Годится. Вторая версия.

— Вторая? — Лёшка сдавил губку в ладони. — Ну, например…

— Первое, что приходит в голову, — потребовал Мёленбек, переходя к дальнему концу стола.