— А если не добудет?

— Умрёт.

— Тяжёлая доля.

— Много моего народа пропало так.

— Там завтракают, — сказал Лёшка.

— Ветра в твои руки, Алексей-мехе.

Аршахшар, чуть косолапя, направился по коридору к обеденному залу, скрытому створками, но, сделав три шага, на цыпочках вернулся обратно, прижал палец к губам и показал Лёшке выйти на крыльцо.

Лёшка повиновался, степняк поспешно прикрыл дверь.

— Будь очень осторожен, Алексей-мехе, — сказал он, прижимая плоский нос к Лёшкиному уху. — Гугуц-цохэн — коварный человек.

— И что? — покрываясь мурашками, спросил Лёшка.

От Аршахшара пахло остро, потом, горькой степной травой, заношенной одеждой.

— Ты думаешь, — прошептал Кортоз, — он с тобой возится, потому что добрый? Ты у него не первый секретарь, Алексей-мехе, далеко не первый. А где остальные? Не хочешь его спросить? Куда делись?

— Наверное, умерли, — сказал Лёшка.

— Ай, молодец!

Аршахшар потрепал его по макушке и, косолапя, зашёл в дом, словно сказал всё, что хотел. Басторз!

Звякнуло ведро.

Какое-то время Лёшка смотрел на траву, на пеньки и асфальтированную дорожку, серым языком ныряющую под створки ворот, а видел лишь кривую улыбку Аршахшара.

Чего сказать хотел? Какую правду от себя донести? Что его, Лёшку, просто используют? Так это и ежу понятно. Он за это заработную плату получает. Вообще-то быть секретарём ему нравится… Нравилось?

Лёшка закусил губу, вспомнив, что выговаривал ему Мёленбек.

На самом деле, обидно. Будто он только что из детского сада. Сами дурака валяют, а указывают — ты никто, ты сквир, думай головой, почему мы вокруг тебя выплясываем. А чего, действительно, выплясывают? Чтобы он думал головой? Или за всем этим стоит нечто другое? Штессан только вступился в конце. Ну и Мальгрув…