— Я зайду. Потом. Всё в порядке.

Лёшка не помнил, как оказался снаружи, уже в переулке. Возможно, минуя лестницу, прошёл сквозь перекрытия сразу на первый этаж. Он осознал, что деревянным истуканом стоит у подъезда, борясь с желанием разреветься, и заставил себя сделать несколько шагов в направлении перекрёстка. Затем снова был обрыв, провал, беспамятство.

Он очнулся у какой-то канавы, на лавочке, под тополем, то ли в сквере, то ли во дворе, в совершенном одиночестве и теперь уже разрыдался без боязни кому-либо попасться на глаза. Как остановить слёзы, если они сами текут без остановки?

— Сука. Су-ука.

Лёшка наклонялся к земле и негромко выл.

Со стороны Мёленбека было настоящей подлостью не сказать, что и земные вещи могут быть хельманне.

Как жить теперь?

И ладно бы Лёшка уловил отдельные образы. Это не страшно. Но нет, коснувшись перчаток, он ощутил всё, что занимало и беспокоило родного человека. Будто окунулся в глухое, тщательно скрываемое от него отчаяние.

О-о-о, хоть в петлю.

Лёша, Лёшенька, часто думала, повторяла про себя мама, надежда моя, сынок мой, ну, что ты всё с Диной задираешься… Где ты пропадаешь? Где же помощь от тебя? Опять намусорил, не убрал…

Лёшку заколотило.

— Уро-од.

Он был урод. Даже хуже. Мысли проходили сквозь, будто наждак. Их было много, они не все были о нём, но то, что было о нём…

Ох, некуда от них скрыться.

Одна, думала мама. Как белка в колесе. Бегу и бегу. Кручусь. Нет, конечно, не одна, и Динка со мной, и Лёшка… Как там Ромка-то у отца? Хоть кормит он его? Или забыл про сына со своими бабами?

Нет, сожми зубы, Ирка. И не реви. Ты думала, вся жизнь в одуванчиках? А она — в пелёнках. Да в безденежье. Да в усталости с утра. Да в мечте хоть день, один день ничего не делать. Лежать. Выспаться. Посмотреть кино, любое.

Ничего, Лёшку с Динкой она поднимет. Не развалится. Левая в локте постреливает, растянула где-то. А за Ромку сердце болит. Хоть бы позвонил, стервец. Позвони, Ромчик, белобрысая ромашка моя. Или не помнишь?

Давай, Ирка, всё же не при детях.

Реветь можно и в подушку, ночью, если Динку не знобит, если она заснула, свернулась теплым комочком под боком. Тогда можно.

А вообще — долой слёзы!