Журавский помолчал.

— Значит, нам нужен ломик, — сказал он.

— Ничего не надо. Меня, возможно, просто матами заложили. Вы только будьте у особняка через час. Тёмыч сможет?

— Не знаю. У него воскресенье — семейный день.

— Тогда приходи один.

— Я точно буду, — сказал Женька.

— Только не раньше! — крикнул Лёшка, но Журавский уже отключился.

— Друг? — спросила Гейне-Александра.

— Да.

Лёшка спрятал телефон. Прозрачная улыбка прорезала лицо девушки.

— А у меня не было друзей, — глухо сказала она. — Были только подчиненные. И няньки. Мой отец… он меня любил, конечно, но считал, что я с детства должна быть готова взять на себя правление Крисдольмом. Наверное, что-то предчувствовал. С тех пор, как мне исполнилось семь, он брал меня на каждое заседание Высокой комиссии и Совета кошалей. Моё мнение шло после мнения отца, а тремули и эскольды даже распространяли специальные детские гефанты. А друзей, подруг…

Гейне-Александра качнула головой.

— Зато люди были готовы умереть за тебя, — сказал Лёшка.

— Да, это так. И это было очень больно, потому что они умирали напрасно. А ты, Алексей, готов умереть?

Лёшка вздрогнул.

— Сейчас?

— Скоро.

— Это обязательно?

Гейне-Александра во тьме пожала плечами — прозрачные складки платья и ворот обозначились легким льдистым сиянием.

— Важно ведь знать, ради чего.