— А что вы с Мурзой не поделили?

— Я не поделил, — сказал Лёшка. — Женька с Тёмкой защищать меня бросились.

— Круто.

Ромка связал на животе углы рубашки. Объяснил, что иначе стрёмно. Так кровь почти не видна, никто не прикопается. Шли медленно. Лёшка едва волочил ноги, ощущая в каждом движении протест мышц. Напрыгался. Набегался. Израсходовал весь адреналин. И ца. Сегре-тарьо более чем пуст. В конце концов, Ромка даже плечо подставил.

— Ты это… смотри!

— Смотрю.

Брат заглянул в лицо.

— Не умрёшь?

— Не.

Когда до Шевцова оставалось метров пять, они увидели, как по ней, поддерживая друг друга, бредут-ковыляют похожие на них двое. Такие же измызганные, усталые, побитые. В разорванной штанине одного мелькала голая, с синячищем, нога. Плащ другого не имел рукава и, кажется, пуговиц.

— Хэй! — прохрипел Лёшка.

Идущие подняли головы.

— Сазон! — прокричал один.

— Чтоб я сдох как какодемон! — выдохнул второй.

— Блин, — сказал Лёшка, чувствуя, как сами собой разъезжаются в улыбке губы, — как я рад вас видеть!

Они сползались на угол перекрёстка, словно уцелевшие бойцы поверженной, раскиданной по холмам армии. Остановились, сцепились руками, столкнулись лбами, для чего Ромка, чтобы соответствовать, даже встал на цыпочки, и никого это не возмутило и не рассмешило, он был с ними.

— Ты жив, Сазон, — сказал Журавский.

Нос у него был разбит, шея была красная, в царапинах. У Тёмыча заплыл левый глаз, да и правый выглядел ни черта не лучше.

— Вас, похоже, хорошо отлупили, — сказал Лёшка.

— На себя посмотри, — отыграл Женька.