— Ага, страшный, как зомби, — поддержал Тёмка.

Кто первым прыснул, Лёшка так и не уловил.

То ли проняли их собственные цветастые физиономии, то ли стресс потребовал выхода, но через секунду вчетвером они гоготали во всё горло, морщась от болячек, сгибаясь и хватаясь друг за друга, чтобы не упасть.

— А меня Мурза вот, порезал, — Ромка показал развязанную рубашку, — только раны нет. Но была, я помню.

Женька с Тёмкой синхронно кивнули.

— Бывает.

— В печень целил.

— И вообще — кровь, — добавил Ромка.

— А что вообще с Мурзой? — спросил Журавский.

— Лежит в крапиве, — сказал Лёшка.

— Мёртвый? — прошептал Тёмка.

— Живой. Но ему надолго хватит.

— Значит, всё? — спросил Женька.

Лёшка вздохнул.

— Всё.

Они ещё смеялись, пересказывали по пятому, по десятому разу, как сражались с прихвостнями Мурзы, Ромка, как самый живой, нарезал круги, белея макушкой то справа, то слева, а Лёшка нет-нет и замирал среди общего веселья, жмурился от укола в сердце, и голос его какое-то время звучал искусственно, словно с подзавода.

Ничего, конечно, не закончилось.

Ромка попросился жить с ними. Отец, как ни странно, не возражал. Даже денег дал на первое время. Мама сказала: «Хорошо», но распределила домашние обязанности. Лёшка устроился работать в пиццерию на кассу. На всё лето. Журавского взяли курьером на развозки. Тёмку упекли на дачу, подальше от компьютера и интернета.

Мурза больше не объявлялся.