Реквием лежал на мне, каждый дюйм своей наготы прижимая к моему телу, но лежал сверху, не внутри. Он прижимал меня к кровати, целуя так, будто хотел съесть, начиная от губ и дальше, и только чистой удачей наши губы не порезались о его клыки. Ощущение его, выросшего и твердого, заставило меня развести ноги, попытаться ими его обвить, но он отодвинулся, приподнялся надо мной, опираясь на руки и колени, будто боялся слишком сильно до меня дотрагиваться. Все так хорошо шло, и вдруг он опять пришел в себя, восстановил самоконтроль. А Реквием с самоконтролем снова стал джентльменом. В такой ситуации я бы не стала его винить, если бы он ею полностью воспользовался, но он болезненно осознавал, что он не первый мой выбор и даже не седьмой. Он пытался накормить ardeur, не переходя последнего барьера, потому что знал – или думал, что знает, – будто я его не хочу.

– Реквием, прошу тебя, прошу, делай уже, наконец!

– Наконец, – повторил он, и в голосе было слышно, как он держит себя в руках. – Твои слова предают тебя, Анита. Ты меня используешь только потому что должна, не потому что хочешь.

Меня окатило изнутри злостью.

– Мое тело хочет тебя, Реквием!

– Но сердце – нет.

Я завопила, наполовину от гнева, наполовину от голода в теле, который он во мне возбудил и не собирался удовлетворить. Пришла мысль, что я могу усилить ardeur, подавить им Реквиема. Наверное, старая мысль из воспоминаний Белль. Но Реквием по-своему ясно дал понять, что не хочет быть ни пищей, ни приятелем по койке. Когда дошло до дела всерьез, он захотел большего. Это я понимала, но не в моих силах было ему это дать. Вот этого одного. Я не могла его полюбить.

– Мне нужна пища, Реквием. Если ты не пища – слезай.

Видно было, как борются чувства на его лице. Он боролся с голодом своего тела, но наконец его утонченное самосознание победило, и он соскользнул в сторону, зарывшись лицом в собственные скрещенные руки. С кровати он не слез, но ко мне не прикасался.

Ardeur никуда не делся, но ослабел от злости и досады на этот ребус, который носил имя Реквием. Я протянулась наружу, к Дамиану, и он все еще колебался на грани. Энергия, которую я ощущала в нем, так и не проснулась, ее мало было, чтобы оживить его на ночь. Если бы он сейчас попытался очнуться, и не смог – умер бы он? Вспыхнула бы эта робкая искра последний раз и погасла, чтобы никогда уже не зажечь в нем жизнь?

– Жан-Клод! – крикнула я.

Он подошел, встал с другой стороны от меня, не там, где сжался в комок плачущий Реквием. Я протянула к нему руку, но он отступил.