Потом в этой праздничной яркости замелькали чьи-то фигуры, после чего послышался переливчатый нарастающий звук. Брат Гизельберт, чтобы не упасть, уцепился за доски пола. Стены вокруг него завертелись и словно рассеялись — их заместил разноцветный восхитительный мир. Там были дворцы неописуемой красоты, и сам Христос Непорочный танцевал там среди ангелов и серафимов; капли крови, веером слетавшие с израненных рук, отмечали каждого, кто Его славил. Брат Гизельберт ощутил восторженный трепет и, вскочив на ноги, тоже принялся танцевать — с удивительной грацией — под небесный хорал и тихий шелест ангельских крыл.

Несколько громких ударов в дверь вызвали в нем бурю неудовольствия, и он пошел открывать, даже не сетуя на себя за такой отклик. Гнев, в конце концов, не только грех, но и могущественное орудие Господа. Ангелы висели над ним, а раскрыв дверь, брат Гизельберт узрел сонмы небесных сводов, где каждая звездочка являла собой ангельский лик, а в красноватом свечении закатной полосы таился отблеск сияния трона Господня.

— Брат Гизельберт, — произнес брат Олаф, тяжело опираясь на костыль, — брат Гелхарт… он призывает вас. Срочно.

Брат Олаф задыхался, лицо его было серым и изможденным, как у больного цингой.

— Зачем? — сварливо осведомился брат Гизельберт и подбоченился, давая понять, что дьяволу не удастся смутить его в день долгожданного просветления.

— Брат Дионнис… он впал в помешательство… прямо в трапезной, за столом, когда брат Гелхарт читал наставление. Болезнь опять возвратилась в монастырь Святого Креста.

— Нет, — возразил с живостью брат Гизельберт. — Вы все неправильно истолковали. Это триумф. Христос Непорочный снизошел к нашим мольбам. Это не сумасшествие, а священный восторг. Поклонение ангелам. Восславление. — Он порывистым жестом воздел руки ввысь. — Так-то, брат Олаф. Скажи брату Гелхарту, что сомневаться в том могут лишь приспешники сатаны. Пусть брат Гелхарт заглянет в себя. Весьма интересно, что он там обнаружит.

Он запрокинул голову и рассмеялся.

Брат Олаф изумленно вытаращил глаза, но тут певчие за стеной возвысили голоса, чем привели его в еще большее изумление. У них явно что-то не ладилось: молитвенное песнопение утратило слитность, а слова вообще нельзя было разобрать. Он кашлянул:

— С певчими тоже что-то случилось.

— Нишкни! — вскричал брат Гизельберт. — Это музыка сфер. — Он хрипло и монотонно принялся подпевать хору, потом умолк и, прижав руки к груди, возопил: — Внемлите, радуясь, пению ангелов!

Брат Олаф, склонный приравнять это пение к завыванию волчьей стаи, не осмелился возразить и потупился.