— Ты только прислушайся. Это отголоски гимнов небесных, — уверял его брат Гизельберт. — Эту песнь пели в первый день Творения, и нас до сих пор не удостаивали чести внимать ей. — Он снова принялся танцевать. — Отбрось в сторону свой костыль, брат Олаф, и ты сможешь танцевать вместе со мной! Христос Непорочный вернет тебе силу.

В ответ брат Олаф вцепился в костыль еще крепче.

— Если Христос Непорочный пожелает, чтобы я танцевал, Он заберет у меня костыль сам. А до того я буду носить его со смирением.

Такое вызывающее неповиновение ничуть не расстроило брата Гизельберта. Он вышел из своей кельи и стал танцевать на траве, крутясь и раскачиваясь, с воздетыми вверх руками и откинутой чуть ли не на спину головой, чтобы лучше видеть великолепие ночных небес и более полно впитывать потоки изливающейся на него благодати.

Брат Олаф отвел в сторону свой костыль, чтобы размашисто перекреститься. Он намеревался отужинать с певчими, но странное поведение брата Гизельберта отбило у него охоту к еде.

— Брат Гелхарт обеспокоен, — хмуро повторил он. — И все другие. Братья боятся, как бы брат Дионнис не нанес кому-либо увечий… Он ведет себя… не как монах.

— Он таким образом выражает свою благодарность Всевышнему, — невозмутимо откликнулся брат Гизельберт, вокруг которого продолжало крутиться усыпанное пресветлейшими ликами небо. — Возрадуйтесь вместе с ним и молитесь, чтобы Христос Непорочный послал вам такие же откровения, что и ему.

— Но… он режет себя, — в отчаянии заявил брат Олаф. — Он говорит, что пытается вырезать демонов, что вселились в него. А ведь так делают лишь поклонники старых богов, а не истинные христиане.

Брат Гизельберт был сама кротость, улыбка его источала доброжелательность и любовь.

— Он находится под защитой Небес и желает пострадать за Христа. Вы не должны сдерживать его рвение. Позвольте ему прижаться к окровавленной груди Божьего Сына, раз уж его откровения призывают к тому.

— Брат Гизельберт, — возразил брат Олаф, — но ведь он размахивает ножами. И вот-вот заденет кого-нибудь. Надо бы остановить его, ведь дурной пример заразителен и ему может последовать кто-то ещё.

— А зачем останавливать? И зачем удерживать братию от стремления к единению в благостной радости?

Несмотря на легкое головокружение и боль в ногах, брат Гизельберт продолжал танцевать. Плоть слаба, этим пользуется нечистый, но слугам Христа Непорочного дано укрощать его происки. Он рассмеялся и пропел еще несколько строф из девяносто седьмого псалма, уже, впрочем, не пытаясь угнаться за хором.

— Брат Гизельберт, — воззвал еще раз брат Олаф, — это же полное безрассудство! Истинно говорю вам и умоляю позволить запереть брата Дионниса в чулан. Как и всякого, кто начнет так буянить.