— Что мне сделать, чтобы вы поверили мне?

Она стояла, притиснув костяшки пальцев к столешнице, руки ее дрожали.

— Не знаю.

— И я не знаю.

Он стоял, глядя на нее бездонными, словно ночное небо, глазами.

Она облизнула пересохшие губы.

— Ладно. Давайте поговорим. Вы, кажется, упомянули о какой-то опасности. Что это за опасность? И в чем вы усматриваете ее?

Сент-Герман отступил от стола.

— Видите ли, герефа, Пентакоста вовсе не представляется безобидным созданием, рожденным, чтобы срывать цветы удовольствий, хотя она очень старается казаться именно таковой. Отвергнутая и разозленная, она вполне может захотеть свести счеты и… — Он запнулся. — И не только со мной. — Он опять помолчал и прибавил: — Думаю даже, в первую очередь не со мной.

— Вздор, — отрезала Ранегунда. — Я тут герефа. И даже такая сумасбродка, как Пентакоста, не посмеет…

— Очень даже посмеет, — перебил ее Сент-Герман. — Она сейчас в ярости, а в вас видит соперницу и непременно попытается вас устранить. Вы сами сказали, что она очень самолюбива и, добиваясь чего-то, может решиться на все.

— Да? — Ранегунда задумалась, потом пожала плечами: — Ну хорошо, допустим. И что же, по-вашему, я должна в этой связи предпринять?

— Для начала велите какой-нибудь женщине ночевать в ваших покоях.

Ранегунда вздохнула.

— А чем же я объясню свою блажь?

— Герефа не обязана никому ничего объяснять, — сказал Сент-Герман. — Все ее действия направлены на усиление обороноспособности крепости, и в данном случае это действительно так.

Она усмехнулась.

— Пентакоста совсем взбеленится.

— Пусть, — уронил Сент-Герман. — Она знает, где ход, а вы — нет.

— Да. — Ранегунда опять помрачнела и машинально перекрестилась: — Христос Милосердный, защити и помилуй меня.