Брат Олаф вздохнул и пустил мула по тропе, огибающей монастырь и скрывающейся в лесных дебрях.

Въехав под сень переплетенных громадных ветвей, он совсем присмирел, хотя тропа в лесу обозначилась лучше и в слабом свете светильника казалась тоннелем, уводящим в бесконечную даль. Брат Олаф постукивал каблуками, подгоняя Тупицу, но брат Авалир оказался прав. Мул не хотел продвигаться быстрее чем трусцой, а справа и слева во тьме постоянно что-то похрустывало и пощелкивало, словно вдоль тропы, сопровождая одинокого проезжающего, пробиралось стадо незримых оленей. Дикий пес так не ходит, подумал, чтобы подбодрить себя, брат Олаф и вдруг пришел в ужас, припомнив, сколько амулетов, кукол и тряпочек развешано на сучках старых дуплистых деревьев в окрестностях монастыря. Несомненно, их развешивают приверженцы прежних богов. И когда же, если не по ночам, они делают это? Этим людям ничего не стоит принести в жертву своим кумирам отступника, пробирающегося куда-то по лесу. От этой мысли брату Олафу сделалось дурно. Разумеется, это они крадутся сейчас вдоль тропы. Вон и мул раздувает ноздри, принюхиваясь к чему-то. Да! Они рядом, они уже здесь, они сейчас выскочат на тропу, чтобы схватить потерявшего осторожность монаха. Спина брата Олафа сделалась мокрой, он сжался в комок, приникая всей грудью к жесткой гриве четвероногого, над ним витали острые запахи пота и горячего масла. Мул постоянно прядал ушами. Впереди вдруг послышался шум, в котором угадывались чьи-то негромкие голоса, а в стороне замерцали огни. И они приближались! Брат Олаф трижды перекрестился, умоляя Святую Троицу не оставить его, и, изловчившись, ткнул мула пяткой под брюхо. Тот вскинул морду, всхрапнул и галопом промчался мимо корявого дуба, уже полусгнившего и едва не разваленного надвое широким щелястым дуплом. Монах не осмелился взглянуть на него и даже зажмурил глаза, справедливо считая, что в мире есть вещи, которых лучше не видеть. Стояла глубокая ночь, когда наконец он приблизился к деревне, ютящейся у подножия вдававшейся в море скалы.

Въездные ворота были наглухо заперты изнутри, около них никто не дежурил. Монах долго болтался у частокола, высматривая, не обнаружится ли в нем какой-нибудь лаз, пока его сверху не заметили караульные.

— Эй, в деревне! Вставайте! Возле вас кто-то крутится! — закричал Эварт.

Фэксон подхватил его крик.

Четыре громких призыва рога заставили крестьян выскочить из домов, поднялась паника, но ворота оказались закрытыми, и храбрецы, потрясая топорами и вилами, принялись сердито кричать на солдат. Затеялась перепалка, и лишь когда она улеглась, вопли монаха услышали и спросили, кто он и чего ему надо.