Перед ним стояла Люсьен.
II.
– Ты должен позвать его, – негромко напомнил Лже-Дмитрий, – флейта…
Миха-Лимонад все еще в оцепенении сидел на водительском месте, хотя движение Бумера вроде бы прекратилось. Затем он нащупал брелок в кармане джинсов и крепко сжал. Ветхая детская майка Икса опасно натянулась на его раскачанном торсе, но… Подарок соломенного деда оставался тайным. У Михи оставалась козырная карта, очень мелкая и, как его предупредили, недолговечная, главное и единственное достоинство которой заключалось в том, что ее удалось сохранить в секрете.
Вокруг стояла кромешная тьма.
– Ну что ж, как и было обещано, твой второй шанс, – серьезно проговорил Лже-Дмитрий. – Ты готов?
Миха ответил не сразу. Но когда кивнул, в его движении читалась твердость.
– Тогда, давай, зови его. Зови мальчика, который сбежал. Твори свой мир, если сможешь, – Лже-Дмитрий без тени иронии добавил: – сиринкс и юный Пан… М-да. Об этом мечтал?
Михе показалось, что его голос звучал откуда-то издалека.
– Давай, – повторил Лже-Дмитрий. – Я не буду тебе мешать. Сейчас никто не сможет тебе помешать.
«Кроме меня самого», – воровски постучалась какая-то посторонняя, тревожная и предательская мысль, но Миха снова сжал брелок, и в голове немного прояснилось.
На мгновение Миха прикрыл веки. Он так и не понял, что это значит. В последнее время с ним все говорили загадками. Миха знал другое: пока брелок при нем, амулеты, их нелепые детские выдумки, будут скрыты. И еще: брелок – очень хрупкое убежище.
На какой-то миг Михе показалось, что он в дурдоме и сейчас проснется от действия инъекции, а за окошком будет нежное весеннее солнышко.
Миха-Лимонад склонился к Лже-Дмитрию, открыл бардачок и бережно, как великую драгоценность, извлек оттуда флейту-piccolo, флейту-малышку. Лже-Дмитрий дернулся, нереальность происходящего от этого только усилилась. Мгла за окнами была столь густой и непроницаемой, что стекла Бумера изнутри казались черными зеркалами.
Миха-Лимонад поднес к губам флейту. И вдруг улыбнулся. Может быть, печально, но… флейта была гораздо более реальна, чем все вокруг.
– Привет, – прошептал он ей нежно. – Давай попробуем.
Поначалу Лже-Дмитрию показалось, что и впрямь возможны проблемы, что дело осложнилось. Первые же звуки флейты взорвали мрак ярким колоритом, зазвенели мальчишеские голоса, смех, где-то отсветом синевы блеснуло море, в ослепительном солнечном пятне на миг застыл прыжок того, из-за кого они здесь, – сбежавшего мальчика, а в переливах света промелькнуло лицо удивительно красивой женщины, этой их актрисы, женщины, посмевшей оспорить власть Великой Матери. Радостные фрагменты детства сменились более смутными картинками: Вечным Римом, невнятными мечтами, многочисленными и еще более невнятными любовными победами; затем чем-то гораздо более реальным: успехом, дорогими вещами, автомобилями, домами и белоснежной яхтой, пришвартованной в далекой марине. Картинки были красивы, но краски бледнели, и вся эта выцветающая красота сделалась зыбкой, безжизненной. Он дул в свою флейту из последних сил, словно Крысолов из сказки, но все более уставал. И вот мелодия оборвалась на какой-то обессиленной ноте, будто выдохлась, а за окнами автомобиля осталась лишь высохшая пустыня, изрезанная каналами с потрескавшимся дном. Флейтист обмяк и тяжело дышал, ему требовалось перевести дух.