Дверь вдруг застыла. А Икс перестал играть. И снова сквозняком тоски и страха повеяло из-за проема. И рык зверя вернулся.

– Давай дальше! – то ли завопил, то ли взмолился Миха. – Не прекращай! Ради…

Рык зверя нарастал.

– Миха, это бесполезно! – услышал Плюша голос Будды и вдруг понял, от чего в его взгляде была такая печаль: никогда его друзья ничего от него не скрывали. Они всегда были вместе. Они всегда и были этот самый круг! Как тогда, в большую волну… В центре круга была… Любовь, еще совсем юная, порой ревнивая, неокрепшая, но искренняя до боли, та, которой им не надо было учиться, та самая, которая вернула утонувшую девочку… В центре круга был Будда!

– Миха, она не выпустит меня, – голос Будды вдруг сделался спокойным, в нем больше не было отчаяния перепуганного ребенка. – Фотография… Сохрани ее. Что бы ни случилось, сохрани ее!

– Нет, Будда! Нет, я сейчас… Икс, твою мать, играй!

Но Икс не мог играть, уже не мог. На лице его застыло светлое выражение скорби и невыразимой надежды. Этот зов… Вот он и пришел к нему. И как же Икс мог не откликнуться?! Как мог он не откликнуться на просьбу или повеление, ведь он отдал бы все на свете, чтобы у него не отнимали права исполнять эти повеления. Чтобы у него никогда не отнимали такого права! Ибо это был голос, который он очень любил.

– Нет, сынок, не делай этого, – тихо и печально прозвучало в комнате, когда Икс неумело взял первую ноту «Чижика-пыжика». И Икс сначала заставил себя не услышать зова и играть дальше, настойчиво, рвано, мимо нот.

– Прошу тебя, сынок.

– Папа?! – Остановился Икс, все еще не отнимая флейты от губ.

Из глубины комнаты, которая теперь сделалась невероятно большой, мимо Джонсона, к нему шел отец. Не просто шел, он простер к Иксу руки, которых тот никогда не забудет, которые подхватывали его и кидали вверх, а Икс смеялся, потому что эти надежные руки всегда ловили его, а мир был целостным и очень счастливым. Руки, навсегда пропахшие табаком и машинным маслом.

– Давайте, помогайте, во имя ваших Отцов! – кричал Миха.

И тогда Икс взял следующую ноту и еще одну, он играл коряво, остервенело и пытался не заплакать. Даже когда отец скорчился от боли, и лицо его стало жалобным и несчастным, как у побитой собаки.

– Смотри, что ты наделал, – вовсе не обвиняющее, а лишь с безнадежной тоской проговорил отец. – Сынок, я всегда любил тебя. Прошу, не делай мне больно. Они все делали мне больно.

И тогда Икс перестал играть.

– Папа, – прошептал он, – но разве ты жив?

– Иди ко мне, мой мальчик, мой сын, – грустно сказал ему отец. – Я так натерпелся, а здесь мне спокойно. И совсем не больно. Иди ко мне.