– Просто моложе… – веки задрожали.

Миха молчал, понимая, что в любой момент Лже-Дмитрий может вернуться, что теряются драгоценные секунды, но он молчал. Крупицы милосердия, витавшие над черным местом у магазина Синдбада, проникли и сюда. Были мгновения тишины. Голоса пустыни смолкли, а безумная скульптура застыла, словно лишенная своей подпитки, и гораздо больше походила сейчас на развороченный чудовищный автомобиль, чем на живое существо.

Были мгновения тишины.

***

Наконец Дмитрий Олегович пошевелился, и в его взгляде появилось что-то еще: да, и боль, и чувство вины, затравленность и ужас там оставались, но появилось что-то еще. Какое-то неожиданное забытое достоинство прозвучало в его голосе, когда он начал говорить.

– Он совсем безумен, – Дмитрий Олегович еще раз посмотрел по сторонам, и прежняя горькая складка залегла у краешка губ. – Все ваше бешенство и все ваши страхи сейчас в нем. Он… Он и себя в каком-то смысле считает сбежавшим мальчиком. В каком-то смысле. Потому что… взрослых больше нет.

Миха оперся на здоровую ногу и попытался подняться. Ему это удалось. Он не совсем понимал, о чем речь, но, наверное, смог бы догадаться.

– Я умираю, – спокойно продолжил стоявший перед ним человек. – Я это знаю. И это хорошо. Есть кое-что намного похуже смерти. – У него дернулась щека, и опять в уголке глаз мелькнул огонек мольбы. – Но… Наверное, я еще могу спастись. Сбежать в последний момент. Как… – губы теперь растянулись в тихой улыбке, а взгляд прояснился. – Как сбежавший мальчик. Помоги мне! Сделай то, зачем пришел.

Он потряс в обессиленной руке кувалдой, словно протягивая ее Михе, и постарался совершить шаг навстречу. Покачнулся; чуть не упал…

Дмитрий Олегович тяжело выдохнул:

– Задавай вопросы быстрее, – слабо промолвил он. – Пока я помню, что за ужас творится у него в голове.

Миха пошатнулся, как на циркуле переставляя поврежденную часть тела, и продвинулся вперед. Потом еще.

«Это слишком просто и слишком сложно».

Миха-Лимонад услышал свой собственный голос: в других обстоятельствах его вопрос показался бы нелепым, но здесь ему ничего не оставалось, и он, указывая на кувалду, спросил:

– Что он про нее думает? Он знает, что флейта еще существует?

Дмитрий Олегович склонил голову, нахмурился, глядя на Миху, затем твердо кивнул:

– Он в нее не верит. Это странным образам делает его сильней. И… уязвимей.

Миха еще продвинулся вперед, сейчас их с Дмитрием Олеговичем разделяло всего несколько шагов, и Миха почувствовал запах его крови, запах страха и поразившей его болезни.