Миха-Лимонад крепче сжал рукоять кувалды.

– Нет, не силой руки! – услышал он слабеющий голос Джонсона. – Здесь ее нет. Силой сердца, – бабочка вспорхнула и, невесомая, уселась на поврежденном Михином плече, но Лже-Дмитрий ее не видел. – Икс, где же ты? Мое время заканчивается. Икс, ты нам очень нужен…

Застывшее железо безумной скульптуры начало оживать, словно всегда таило внутри себя эту жуткую жизнь и лишь ждало подходящего случая. Лже-Дмитрий не сводил взгляда с кувалды. Верхняя его губа пошевелилась, а рот скривился в ухмылке, обнажая ровные белые зубы:

– Ну, и что, ты думаешь – я не смогу ее забрать?

II.

Где-то очень далеко от этого места вздремнувшая было Юленька внезапно проснулась.

– Бедный, бедный ты мой! – произнесла девушка, вырываясь из липкого кошмарного сна.

«Я только хотел быть моложе», – услышала Юленька его голос. А еще она видела его глаза: больные, невообразимо грустные; он смотрел на нее, и Юленька почувствовала, что, вероятно, эти влажные, как у печальной ночной птицы, глаза больше не его, что они принадлежат какому-то другому, чуждому существу, которое она ошибочно приняла за своего стареющего любовника и которое, наверное, хотело быть им.

Юленька поняла, что с Дмитрием Олеговичем случилась беда. И что, скорее всего, она его больше никогда не увидит. Дмитрий Олегович находился сейчас в том странном, невероятном, невозможном месте, куда он иногда брал ее. В месте, сулившем столько обещаний, а сейчас, скорее всего, забиравшем все. В месте плохом… и восхитительном, открывавшем ей тайные и могущественные уголки ее сути, головокружительные глубины истинного наслаждения, скрытые в ее теле, и даже отгоняя от себя саму возможность веры в существование этого места, она безропотно отдавалась его манящей силе.

Эту химерическую грезу, эту чудовищную версию неверленда Дмитрий Олегович называл Страной чудес. И сейчас он туда ушел, чтобы…

(стать? быть? моложе?)

Юленька вдруг поняла, что это за место. Она смотрела во тьму за окнами и чувствовала озноб, подкрадывающийся к спине. Это понимание не просто легло тяжестью на ее сердце, не просто вызвало непереносимую печальную боль.

Оно пугало. Очень сильно пугало.

– Бедный, бедный ты мой! – снова горячо и тоскливо прошептала девушка.

III.

Бабочка, сидевшая на плече Михи-Лимонада, тревожно забила крылышками. Ее сияние начало тускнеть.

Где-то, пока еще очень далеко, во тьме лилового горизонта, родился жуткий вопль, и, томимый жадным голодом, устремился сюда. Что-то начало трещать и крушиться в пересохших ирригационных каналах, вздохами тоски и жажды возвращались голоса пустыни. Послышался царапающий скрежет, на деформированном капоте, разрывая пополам фирменную бляху BMW, проснулся пока еще полуслепой глаз; скрежет перерос в стон раздираемого железа – сетка кровеносных сосудов, спрятанная под искореженными поверхностями Бумера, набухла, и побежали в ней токи, и запульсировало сердцебиение.